С гетского берега я посылаю еще одну книжку;

Ты, кто мне предан, прибавь к прежней четверке ее.

Будут и эти стихи под стать судьбе стихотворца:

В книге во всей не найти строчки, ласкающей слух.

5 Жизнь безотрадна моя — безотрадно и то, что пишу я,

С горьким предметом стихов в полном согласии слог.

Весел и счастлив я был — были веселы юные песни,

Хоть и пришлось мне теперь горько раскаяться в них.

После паденья могу лишь о нем я твердить постоянно,

10 И содержаньем стихов сделалась участь моя.

Словно простертый без сил на прибрежном песке у Каистра[291]

Лебедь поет над собой сам погребальную песнь,

Так и я, занесен на далекий берег сарматский,

Делаю все, чтоб немой тризна моя не была.

15 Если кто станет искать утех и песен игривых,

Предупреждаю, чтоб он этих стихов не читал.

Больше ему подойдут и Галл, и приятный Проперций,

Больше ему подойдет нежный Тибулла талант.

О, когда бы меня заодно не числили с ними!

20 Горе! Зачем порой Муза резвилась моя?

В крае, где скифский Истр, я за то несу наказанье,

Что в шаловливых стихах бога с колчаном воспел.

Что мне осталось? Стихи никому не зазорными сделав,

Я им велел, чтоб они помнили имя мое.

25 Может быть, спросите вы, почему так много унылых

Песен теперь я пою? Участь уныла моя!

Не поэтический дар, не искусство их создавали —

Беды поэту дарят тему стихов и стихи.

Да и большую ли часть невзгод моих песни вместили?

30 Тот не несчастен, кто счет знает несчастьям своим.

Сколько кустов по лесам, сколько в мутном Тибре песчинок,

Сколько стеблей травяных Марсово поле растит —

Столько я тягот несу, от которых одно исцеленье

И передышка одна — медленный труд Пиэрид.

35 Спросишь: когда же, Назон, конец твоим жалобным песням?

Кончится ссылка — тогда будет и песням конец.

Ссыльного участь, поверь, — неизбывный источник для жалоб;

В этих стихах не я — участь моя говорит.

Если бы родину мне и жену дорогую вернули,

40 Стал бы весел мой взгляд, стал бы я прежним опять.

Если гнев свой смягчит поражений не знающий Цезарь,

Снова тебе подарю полную радости песнь.

Стих мой бывал шаловлив — шаловливым он больше не будет,

Хватит того, что меня он уж однажды сгубил.

45 Буду я петь лишь о том, что одобрит Цезарь, — но ссылку

Пусть облегчит мне и даст хоть от сарматов уйти!

Впрочем, могут ли быть мои не печальными книжки?

Что, кроме флейты, звучать[292] может над прахом моим?

Скажешь: лучше бы ты терпел невзгоды в молчанье,

50 Скрыл безмолвьем глухим то, что постигло тебя.

Значит, требуешь ты, чтобы стона не вырвала пытка,

Чтобы слезы не пролил раненный тяжко боец.

Сам Фаларид[293] разрешил вопить в Перилловой меди,

Чтобы мычаньем звучал вопль этот в пасти быка.

55 Не рассердился Ахилл, увидев слезы Приама, —

Ты ж мне рыдать не велишь, жестокосердней врага.

Сделали дети Лето одинокой и сирой Ниобу,

Но, чтобы слез не лила, ей приказать не могли.

Жалоба Прокны вовек и стон Альционы не смолкнут —

60 Значит, не зря мы хотим горе словами излить.

Вот почему Филоктет в холодной лемносской пещере

Скалы тревожил не раз, сетуя вслух на судьбу.

Душит стесненная боль, все больше в груди раскаляясь,

Силой ее подавив, множим мы силу ее.

65 Так что ко мне снисходителен будь — иль оставь мои книжки,

Если, читатель, тебе то, что мне в пользу, претит.

Но почему бы они могли претить хоть кому-то?

Разве от них пострадал кто-нибудь, кроме меня?

Плохи, согласен, стихи; но кто их читать заставляет?

70 Брось их, если они разочаруют тебя.

Я их не правлю; но ты не забудь, где они создавались, —

Право, они не грубей родины дикой своей.

Рим не должен равнять меня со своими певцами,

А меж сарматов, поверь, буду и я даровит!

75 Слава к тому же меня не прельщает, меж тем как нередко

Громкой молвы похвала шпоры таланту дает.

Я не хочу, чтобы дух мой зачах меж тревог постоянных,

Что, несмотря на запрет, одолевают его.

Вот для чего я пишу. А зачем посылаю, ты спросишь,

80 Эти стихи? Хоть так с вами побыть я хочу.