Трижды пускай небеса на оси обернутся извечной,

180 Трижды коней запряжет и распряжет их Титан, —

Тотчас затем запоет берекинтская флейта кривая[443]

И поведет чередой праздник Идейская Мать.

Полумужчины пойдут, ударяя в пустые тимпаны,

Грянут кимвалы, о медь медью ответно звеня;

185 И на бессильных плечах поедут носилки с богиней

Стогнами Рима, и вой будет по всем сторонам.

Сцена гудит, начинаются игры. Смотрите, квириты:

Полные тяжеб суды ныне умолкнуть должны.

Надо о многом спросить, но пронзительной меди звучанье

190 Боязно мне и кривой лотос пугает, свистя.

«Как мне, богиня, узнать?» На ученых внучек Кибела[444]

Глянула тут и помочь мне повелела она.

«Ради богининых слов, питомицы вы Геликона,

Молвите мне, почему радостен ей этот шум?»

195 Так я сказал. Эрато отвечала (а месяц Киферин

Назван ведь, как и она, именем нежной любви):

«Было Сатурну дано предсказание: лучший властитель,

Скипетра будешь лишен будущим сыном своим.

Он же, страшась своего, рожденного им же потомства,

200 Чревом безмерным своим всех поглощает сынов.

Горестна Рея была, что в своей плодовитости слезной,

Выносив столько детей, матерью быть не могла.

Только когда родился Юпитер (вся древность — свидетель,

Верь же старинной молве и про сомненья забудь), —

205 Камень, в свивальнике свит, в божественной скрылся утробе

И таким образом был роком обманут отец.

Ида крутая с той самой поры огласилася звоном,

Чтоб в безопасности мог громко младенец кричать.

В гулкие били щиты, стучали в порожние шлемы, —

210 Это куретов был долг и корибантов толпы.

И представляя, как встарь они укрывали младенца,

Свита богини гремит медью и бьет по щитам.

Бьют вместо шлема в кимвал, а вместо щита по тимпанам:

Но, как и раньше, звучит флейты фригийский напев».

215 Смолкнула муза, а я: «Как дает ей свирепое племя

Львов непривычным ярмом гривы свои отягчать?»

Я замолчал, а она: «Укрощает их дикость богиня —

Видишь ты это и сам по колеснице ее».

«Но почему же главу тяготит ей венец башненосный?

220 Разве впервые она башни дала городам?»

Муза кивнула. «А как, — спросил я, — себя изувечить

Дикий явился порыв?» Муза ответила так:

«Отрок фригийский в лесах, обаятельный обликом Аттис

Чистой любовью увлек там башненосицу встарь.

225 Чтобы оставить его при себе, чтобы блюл он святыни,

Просит богиня его: «Отроком будь навсегда!»

Повиновался он ей и дал ей слово, поклявшись:

«Если солгу я в любви — больше не знать мне любви!»

Скоро солгал он в любви; и с Сагаритидою нимфой,

230 Быть тем, кем был, перестал. Грозен богини был гнев:

Нимфа упала, когда ствол дерева рухнул, подрублен,

С ним умерла и она — рок ее в дереве был.

Аттис сходит с ума, ему мнится, что рушится крыша;

Выскочил вон и бежать бросился к Диндиму он.

235 То он кричит: «Уберите огонь!», то: «Не бейте, не бейте!»,

То он вопит, что за ним фурии мчатся толпой.

Острый он камень схватил и тело терзает и мучит,

Длинные пряди волос в грязной влачатся пыли.

Он голосит: «Поделом! Искупаю вину мою кровью!

240 Пусть погибают мои члены: они мне враги!

Пусть погибают!» Вскричал и от бремени пах облегчает,

И не осталося вдруг знаков мужских у него.

Это безумство вошло в обычай, и дряблые слуги,

Пряди волос растрепав, тело калечат себе».

245 Так аонийская тут объяснила премудро Камена

В красноречивых словах корни безумия мне.

«Но, вдохновляя мой труд, расскажи мне, откуда ж богиня

К нам снизошла? Иль всегда в городе нашем жила?»

«Диндим, Кибелу, ключи родниковые Иды прелестной,

250 Так же как весь Илион, Матерь любила всегда.

В дни же, как Трою Эней перенес в Италийские земли,

Чуть и богиня за ним на корабли не взошла;

Но, усмотрев, что судьба еще не зовет ее в Лаций,

Не пожелала она области бросить свои.

255 После ж, как пятый пошел уже век могуществу Рима,[445]

Вставшего гордой главой над покоренной землей, —

Жрец на Евбейские тут посмотрел роковые заветы[446]

И, посмотрев, прочитал в них таковые слова:

«Матери нет, и сыскать, о Римлянин, должен ты Матерь,

260 А как придет, ты ее чистой рукою прими!»

В недоуменье отцы, предписания не разумея,

Кто эта матерь и где надо ее разыскать.

Надо Пеана спросить. «Вы ищете Матерь Бессмертных, —

Молвил он, — надо искать вам на Идейской горе».

265 Шлют туда знатных людей. Владел тогда Фригии скиптром

Аттал: авзонским мужам в помощи он отказал.

Чудо свершилось: земля с продолжительным дрогнула громом.

Из тайников раздался голос богини самой:

«Быть увезенной хочу! Поспеши мою волю исполнить.

270 Рим — это место, где все боги должны пребывать!»

В ужасе Аттал и: «В путь, говорит, отправляйся, богиня.

Нашею будешь: ведь Рим — дедов фригийских страна!»

Тотчас стучат топоры, и несметные падают сосны, —

Так и фригийский рубил их благочестный беглец, —

275 Тысячи трудятся рук, и в покое, расписанном ярко

Жженою краской, везут Матерь Богов на ладье.

Бережно с нею плывут по волнам ее сына родного,

Длинный проходят пролив, Фриксову знавший сестру.

Мимо Ретея плывет она хищного, мимо Сигея,

280 И Тенедоса и вдоль Эетиона твердынь.

Лесбос уже позади, принимают богиню Киклады,

Справа остался Карист, мелью дробящий волну,

Пересекает в пути и море Икара, где крылья

Он потерял, а волнам имя оставил свое.

285 Слева оставила Крит, а справа воды Пелопа

И на Венерин святой остров Киферу плывет.

До Тринакрийских пучин дошла она, где закаляют

Крепко железо в воде Бронт, Акмонид и Стероп.[447]

Вдоль африканских плывет берегов, Сардинию видит

290 Слева и вот подошла вплоть к Авзонийской земле.

В Остию, где Тиберин, разделив свои надвое воды,

Может свободно бежать, в море открытое вплыв,

Всадники все и сенат величавый, с толпой вперемешку,

Встретить приходят ладью к устьям тирренской реки.

295 Вместе с ними идут их матери, дочки, невестки,

Также и девы, каким вверен священный огонь.

Сил не щадя, за причальный канат потянули мужчины,

Лишь чужеземный корабль против теченья пошел.

Засуха долго была, трава выгорала от жажды,

300 И на болотистом дне крепко застряла ладья.

Люди приказа не ждут, усердно работает каждый,

И помогают рукам, громко и бодро крича.

Точно бы остров, засел корабль посредине залива:

Чудом изумлены, люди от страха дрожат.

305 Клавдия Квинта свой род выводила от древнего Клавса,[448]

Был ее облик и вид знатности рода под стать.

И непорочна была, хоть порочной слыла: оскорбляли

Сплетни ее и во всех мнимых винили грехах.

Ей и наряд, и прическа, какую она все меняла,

310 Были вредны, и язык вечных придир — стариков.

Чистая совесть ее потешалась над вздорами сплетен, —

Но ведь к дурному всегда больше доверия в нас!

Вот появилась она меж достойнейших в шествии женщин,

Вот зачерпнула рукой чистой воды из реки,

315 Голову трижды кропит, трижды к небу возносит ладони

(Думали все, кто смотрел, что помешалась она),

Пав на колени, глядит неотрывно на образ богини

И, волоса распустив, так обращается к ней:

«О небожителей мать плодоносная, внемли, благая,

320 Внемли моим ты мольбам, коль доверяешь ты мне!

Я не чиста, говорят. Коль клянешь ты меня, я сознаюсь:

Смертью своей пред тобой вины свои искуплю.

Но коль невинна я, будь мне порукою в том предо всеми:

Чистая, следуй за мной, чистой покорна руке».

325 Так говоря, за канат она только слегка потянула

(Чудо! Но память о нем даже театр сохранил):

Двинулась Матерь Богов, отвечая движеньем моленью, —

Громкий и радостный крик к звездам небесным летит.

До поворота реки идут (где, как встарь говорили,

330 Был Тиберина дворец); влево свернула река.

Ночь наступала; канат к дубовому пню привязали,

И, подкрепившись едой, все погружаются в сон.

День наступает; канат от дубового пня отвязали,

А перед этим в огне ладан вскурили богам,

335 И увенчали ладью, и заклали телку без пятен,

Что не знавала ярма и не познала любви.

Место есть, где Альмон впадает быстротекущий

В Тибр и теряет свое имя в могучей реке:

Там поседелый от лет и порфирою жрец облаченный

340 И госпожу, и ее утварь в Альмоне омыл.

Воют сопутники, визг неистовый флейты несется,

И под обмякшей рукой бубны тугие гудят.

Клавдия всех впереди выступает с радостным ликом,

Зная, что честь ее днесь подтверждена божеством.

345 Через Капенские в город богиня вступает ворота,

И под дождем из цветов шествует пара телиц.

Назика встретил ее. Кто ей выстроил храм, неизвестно;[449]

Август его обновил, а перед этим — Метелл».

Смолкла, сказав, Эрато. Но тут я спросил ее снова:

350 «Но почему для нее медная мелочь нужна?»

«Медные деньги собрал народ Метеллу на стройку

Храма, — сказала она, — этот обычай блюдут».

«Поочередно зачем одни других приглашают

Чаще тогда на пиры и угощают гостей?»

355 «Так как сменяла жилье Берекинтия очень удачно,

То, по примеру ее, ходят все из дому в дом».

Я уж готов был спросить, почему Мегалезские игры —

Первые в Риме у нас; но (угадав мою мысль)

Так мне сказала она: «Богов породившей дается

360 Первое место, и ей первую честь воздают».

«Но почему же скопцы ее носят прозвание галлов,

Коль от Фригийской земли Галлия так далека?»

«Между Келенским текут хребтом и зеленой Кибелой

Воды сводящей с ума, Галлом зовомой реки.

365 Бесится каждый, кто пьет ее воду: бегите, кто хочет

В здравом остаться уме, — бесится каждый, кто пьет». —

«Ну, а пристойно ли нам, — я спросил, — деревенскую тюрю

Ставить на стол госпожи? Ты не откроешь ли мне?»

«Цельным всегда молоком в старину кормились и тою

370 Зеленью, что на земле без обработки росла.

Вот и смешайте вы зелени тертой да белого сыра:

Древней богине мила древняя эта еда».