— Мэтью! — окликнул его Джон Файв, улыбаясь широко и свободно, как никогда. — Доброе утро! Ты сегодня прямо как павлин разоделся! — Тут улыбка Джона слегка померкла: он приметил серый цвет лица и глубокие темные круги, залегшие под глазами Мэтью после беспокойной ночи на борту пакетбота.

— Доброе!

Мэтью только что сошел с пакетбота на берег и по-прежнему был в темно-синем сюртуке с жилетом и в треуголке, а на плече нес саквояж. Из гавани он направился прямиком в кузницу мастера Росса. В раскаленном жерле горна светились ярко-оранжевым угли и вспыхивали искры. Джон работал на наковальне и с помощью молота гнул железные пруты, превращая их в крюки для котелков, а в противоположном конце задымленной кузницы второй подмастерье и мастер Росс беседовали с клиентом.

— Пара минут найдется? — спросил Мэтью.

— Мастер Росс? — кликнул Джон хозяина.

Тот увидел Мэтью и хрипло проворчал:

— Вы когда-нибудь работаете вообще?

— Да, сэр, и много.

— Очень сомневаюсь, сэр. Ладно, идите, оба! Три минуты, Джон!

Трех минут может и не хватить, подумал Мэтью, однако все лучше, чем ничего.

Стояло солнечное утро четверга. На улице Джон прищурился от яркого света и крепко хлопнул Мэтью по плечу:

— Слушай, спасибо. Не знаю, что ты сделал, но без тебя тут явно не обошлось. Преподобный Уэйд в воскресенье такую речь произнес! А ты где был?

— Работал, — ответил Мэтью.

— В воскресенье? Только пастору этого не говори, пожалуйста. В общем, он нам все рассказал, еще в пятницу вечером. Мы с Констанцией, конечно, малость ошалели, но и очень обрадовались. Все-таки умирающая дочь с таким прошлым — это, может, и не очень хорошо, зато мы теперь знаем, что преподобный не сходит с ума. Больше не сходит, во всяком случае.

— Рад слышать.

— От него потребовалось большое мужество, чтобы выйти к прихожанам и выложить все как на духу. Да и до сих пор требуется, он ведь продолжает ее навещать. А вчера вот и Констанцию с собой взял. Она хотела повидать сестру и отказа не приняла.

— Надеюсь, все прошло хорошо?

— Да. Наверное. Она не стала об этом говорить. — Джон потер шею, разминая затекшие от работы мышцы. — Понятное дело, никто не рад, что Грейс живет в публичном доме, но она хочет остаться там. Отказывается переезжать. Ну, думаю, со временем все разрешится, как говорил преподобный. Ему бы сейчас со старейшинами разобраться, они ведь на него ополчились.

— Но не все же? — спросил Мэтью.

— Не все, ты прав. — Джон склонил голову набок. — Хотел спросить про Грейс, что ты про нее узнал, как и когда? Да только ты не скажешь… верно?

— Не скажу.

— Так и думал. Пожалуй, это и не столь важно…

— Да. Я пришел поговорить о важном, — сказал Мэтью, и от его серьезного тона Джон Файв сразу нахмурился. — А именно о сиротском приюте.

— О приюте? Да брось, Мэтью! Осли умер! Может, хватит уже?

— Я не про то. Если помнишь, я покинул приют в девяносто четвертом году, когда мне было пятнадцать. Тебя в девятилетнем возрасте привел туда священник, а в семнадцать мастер Росс забрал тебя в подмастерья, так?

— Так. И что?

— Вспомни, пожалуйста, с девяносто шестого и до твоего отбытия в приюте происходило что-нибудь необычное?

— Необычное, — хмуро повторил Джон, а потом с жаром воскликнул: — Слушай, Мэтью, хорош уже! Забудь ты про этот чертов приют! Не на пользу тебе…

— Любые необычные события, Джон, — перебил Мэтью. Взгляд его горел решимостью и даже одержимостью. — Я сейчас не про привычки Осли говорю. Быть может, некоторых воспитанников куда-то увозили, прежде чем отдать в семью или на работу. Может, кто-то возвращался или… — Он увидел, что Джон даже не пытается вспомнить: воспоминания о той поре его жизни и издевательствах Осли были так ужасны, что он не хотел к ним возвращаться. — Прошу тебя, Джон. Подумай. Мальчиков куда-нибудь увозили? Может, и ты ездил?

— А, вон ты про что! — воскликнул Джон и с облегчением выдохнул. — Ерунда какая. Ну да, я тоже хотел поехать, но меня не взяли. Навыков у меня не было.

— Навыков? Это каких?

Джон пожал могучими плечами:

— Ну, им нужны были такие дети, которые читать умели. И писать. И считать. Картинки срисовывать. Помнишь Сета Барнуэлла? Он туда съездил и вернулся. Говорит, слишком много от него хотели. Муштра, будто в армии. Сет и нескольких дней там не пробыл. Хотел научиться ключи изготавливать, но они зачем-то набрали парней, которые любили драться и хулиганить. Сету пару раз нос расквасили, он и вернулся.

— А что это было за место?

— Ремесленная школа.

Ремесленная школа, мрачно подумал Мэтью. Ну-ну.

— Она, случайно, не в пятнадцати милях вверх по реке находилась?

— Вроде бы да. Но говорю же, я туда не поехал. А один мой хороший друг там остался. Помнишь Билли Ходжеса? Такой высокий, тощий, как жердь? Года на два-три младше тебя.

— Да, помню его.

Ходжес был умный парень и все строил хитрые планы, как сбежать из приюта. Мечтал стать великим мореплавателем и уплыть в Вест-Индию.

— В общем, он к ним подался, его и взяли. Знаешь за что? За прекрасный почерк! Ну дела! Они из него хотели писаря сделать, чтобы записи вел и все такое. Парень без большого пальца, подумать только!

У Мэтью по спине медленно пополз холодок, а лицо, верно, из серого моментально превратилось в белое.

— Без большого пальца? — услышал он собственный голос.

— Ну да. Через год после того, как тебя забрали, Билли обувался, и его цапнул за левую руку паук, он у него в башмаке сидел. Это на моих глазах произошло, паук был не больно-то и большой, но чернющий — жуть. А потом палец стал распухать и синеть, рука болела страх как. Несколько дней Билли мучился, плакал даже — хотя, если помнишь, он был крепкий орешек. Когда Осли наконец позвал врача, палец у Билли стал такой же чернющий, как тот паук. Ну, пришлось его отрезать, а то без руки остался бы парень. Он не слишком-то и расстроился, наоборот, ходил потом и всем показывал свой обрубок, хвастался.

— Хорошо, что рабочая рука не пострадала, — сказал Мэтью.

Джон ухмыльнулся:

— В том-то и дело! Левая рука у него была рабочая, пришлось переучиваться писать правой. Может, оттого ему и легче было почерк копировать.

— Копировать почерк? Чей?

— А, да к нам иногда приходили люди и давали всякие задания. Ну, цифры складывать, копировать слова, загадки разгадывать. Они еще с нами беседы вели, расспрашивали про жизнь и все такое. Чего мы хотим добиться, что нас тревожит или пугает, таим ли мы зло на кого-нибудь и часто ли деремся. Один раз приезжал человек и смотрел, как старшие мальчики управляются со шпагой и кинжалом. Пруссак по-английски ни бельмеса не знал. Зато шпагой орудовал и левой, и правой рукой одинаково ловко.

Загадочный граф Дальгрен, подумал Мэтью. Вовсе не Капелл его ученик, а те, кто моложе и податливей.

— Зачем ученикам ремесленной школы владеть шпагой и кинжалом?

— Ну, там еще учили затачивать ножи и шпаги. Наверное, им нужны были ребята, интересующиеся холодным оружием.

Тут из двери кузницы высунулся мастер Росс — вид у него был не слишком довольный.

— Мистер Файв, вы сегодня работать собираетесь?

— Ой, да, сэр. Простите! Уже иду. — Когда кузнец скрылся за дверью, Джон сказал Мэтью: — Ладно, мне пора. А чего ты так заинтересовался этой школой? Я уже и думать про нее забыл.

— Мне кажется, это не просто ремесленная школа.

— Да? А что тогда?

— Мистер Файв!!! — донесся из кузницы грозный рык.

Джон поморщился:

— Ух! Ладно, он только лает, вообще-то, не кусается. Обычно. Давай поужинаем как-нибудь с тобой все вместе, с Констанцией, тогда и поговорим, хорошо?

Не успел Мэтью ответить, как Джон уже вернулся в кузницу. Он стоял один в ослепительно-белом солнечном свете, точно камень посреди сплошного людского потока, и думал о Билли Ходжесе, лежавшем теперь в могиле на ферме Ормонда. В последний путь его понесло не море, как мечталось, а река.

Мэтью гадал, не пытался ли Ходжес, изобретатель смелых планов побега, сбежать из ремесленной школы, чем и заслужил прогон сквозь строй.

Впрочем, нет времени предаваться пустым размышлениям, пора за работу. Он направился прямиком к дому Григсби, выбрав самый короткий путь — вдоль набережной, — и обнаружил печатника за набором свежего номера «Уховертки». Берри с ним не было. Григсби сказал, что с первыми лучами солнца та ушла работать над пейзажем, а затем принялся расспрашивать Мэтью о его поездке в Филадельфию.

— Не сейчас, Марми. Как думаете, Берри не очень рассердится, если я пороюсь в ее белье?

Григсби вытаращил глаза:

— Не понял?!

— Ой, я про комод, конечно же! — Мэтью залился краской. — Она припрятала для меня одну вещь.

— Меня можешь не спрашивать, я всего лишь хозяин дома. У вас с Берри явно от меня какие-то секреты, поэтому не стесняйся, пожалуйста… — Остальное никто не услышал, поскольку Мэтью уже ушел в комнату Берри и открыл нижний ящик ее комода, дабы извлечь оттуда блокнот.

Он спрятал его во внутренний карман сюртука. Идти было недалеко, а оттуда до ратуши и кабинета Лиллехорна — рукой подать. Да, пускай приспешники Капелла за ним следят, но отныне закон тоже начнет следить за Капеллом.

— Вернусь позже, — бросил Мэтью печатнику и вышел за дверь.

— Правильно, не надо мне ничего рассказывать! — крикнул ему вслед Григсби, уже перепачкавший себе лоб типографской краской. — Я всего лишь издатель жалкой газетенки!

Мэтью хотел было заглянуть на Стоун-стрит, семь, — взять с собой Хадсона Грейтхауса для… как бы лучше выразиться?.. подмоги? Однако, дойдя до Бродвея и повернув на юг, передумал. Нет, здесь дело тонкое. Сейчас не махать саблями надо, а вдумчиво двигать шахматные фигуры.

Он свернул налево, на Уолл-стрит, прошел мимо ратуши и вышел на Брод-стрит. Между Баррек- и Бивер-стрит он поднялся по трем ступенькам под вывеской «Поллард, Фицджеральд и Кипперинг, адвокаты» и настойчиво, как сделал бы это представитель правосудия, постучал в дверь медным молоточком.

Через несколько секунд дверь отворилась, и оттуда выглянул человек с бледным лицом и редеющими русыми волосами. Глазам его за толстыми стеклами очков как будто был неприятен дневной свет. Мэтью всегда казалось, что Брайан Фицджеральд похож на моль.

— Доброе утро, — сказал адвокат, прижимавший к груди толстую стопку бумаг, которую он, очевидно, только что достал из шкафа. Рубашка его была в чернильных пятнах, а ногти обгрызены под корень.

Мэтью вспомнил слова вдовы Шервин про то, что в конторе на нем почти вся работа, но и платят ему очень хорошо. Стало быть, он скорее мул, чем моль.

Фицджеральд поправил очки на переносице:

— Вы мистер Корбетт, не так ли?

— Да, сэр. Можно войти?

— Конечно. — Адвокат отошел в сторонку, пропуская Мэтью внутрь, а затем закрыл дверь с таким видом, словно считал свежий воздух и солнце злейшими врагами старой доброй пуританской продуктивности. — Чем могу вам помочь?

— Вообще-то, я надеялся поговорить с мистером Кипперингом. Он уже на месте?

— Да… полагаю… — Фицджеральд бросил взгляд на узкую лестницу и добавил шепотом: — Он вчера вечером никуда и не уходил.

— Неужели?

— Ну да. Боюсь… кхм, весьма сомневаюсь, что он сегодня сможет принять клиента. Зато мистер Поллард вернется с минуты на минуту. Подождете его?

— Я ненадолго. — Мэтью извлек из кармана блокнот Осли. — Только отдам ему вот эту вещь, можно?

Фицджеральд протянул руку к блокноту:

— Я с удовольствием передам…

— Нет, спасибо, — твердо ответил Мэтью и покрепче схватил блокнот. — Я должен сделать это…

— Самолично, — закончил за него человек, вышедший из кабинета на втором этаже.

— Да, сэр, — ответил Мэтью, уверенно и бесстрашно глядя ему в глаза. — Очень надеюсь, что это возможно.

Кипперинг не пошевелился. Одной рукой он прижался к стене за своей спиной, а второй — вцепился в декоративный ананас, венчавший лестничные перила. Лицо его скрывалось в тени. На нем были черные, лоснящиеся на коленях бриджи, а чулки и сорочка из белых превратились в желтые. Рукава он закатал до локтя, но не для того, рассудил Мэтью, чтобы с новыми силами встретить новый день, а чтобы манжеты не впитывали разлитое по столу спиртное. Пожалуй, если заглянуть к нему в кабинет, там найдется пара початых бутылок и изрядное количество пустых. Минувшей ночью Кипперинг явно прикончил их немало: по лестнице он шел медленным и неверным шагом, цепляясь за перила как за единственное спасение.

— Брайан, — сиплым безжизненным голосом произнес он, — можешь оказать мне услугу?

— Да, Эндрю.

— Я сегодня еще не завтракал. Будь так добр, сбегай к Салли Алмонд и принеси мне оттуда что-нибудь.

Тут ему на лицо упал свет из маленького дверного окошка, и Мэтью невольно охнул, как от удара под дых. Молодой человек, который торопился помереть, уже был одной ногой в могиле. Последний раз Мэтью видел его около недели назад: разве может живое существо так состариться и ослабеть за столь недолгое время? Плечи его ссутулились, сальные черные волосы торчали в разные стороны, а голубые глаза, напоминавшие когда-то прозрачный лед, превратились в лужи холодной мутной воды. Лицо Кипперинга, прежде по-волчьи красивое, теперь казалось изможденным: морщины превратились в глубокие темные впадины, а подбородок зарос щетиной, об которую недолго было и бритву сломать. Казалось, ему не двадцать восемь лет, а сто двадцать восемь. Мэтью с ужасом заметил, что голова Кипперинга трясется, точно у старика-паралитика.

— Какой сегодня день? — Кипперинг нахмурился, пытаясь найти ответ в заплесневелом мозгу. — Четверг? Ага! — Он выдавил чудовищную улыбку. — Значит, с утра Салли напекла кексов с изюмом. Принесешь мне парочку, Брайан?

— Я собираю документы по делу капитана Топпинга, — попытался возразить Фицджеральд. — Джоплин вот-вот вернется, и к его приходу у меня все должно быть го…

— Ш-ш-ш-ш-ш, — прошипел Кипперинг. — Все хорошо, Брайан, не переживай так. Сбегай к Салли Алмонд, пока я разговариваю с мистером Корбеттом, ладно? Ах да, вот. — Он сунул руку в карман, выгреб оттуда горсть монет и ссыпал их в ладонь Фицджеральда. — Купи себе кекс, и Джоплину один прихвати. А потом окажи мне, пожалуйста, еще одну услугу.

— Еще одну?

— Да, прошу тебя, загляни в лавку мистера Гэрроу на Дюк-стрит. Знаешь его?

— Да. Торговец рогами.

— Точно! Скажи ему, будь добр, что я до сих пор жду бумаги, которые он должен был прислать мне еще в понедельник. Сделаешь? Это очень важно!

— Я и сам занят, — ответил Фицджеральд несмело и избегая смотреть Кипперингу в глаза (уже по одному этому Мэтью понял, что он выполнит просьбу). — Эх, ладно. Раз уж это так важно.

Он удалился в свой кабинет — тесный чулан, опрятный, как петля палача, — и свалил все бумаги на побитый жизнью столик, сбежавший, судя по виду, из молочного погреба Григсби. Не сказав больше ни слова и лишь испустив вздох, в котором слышалась вся боль и долготерпение заезженных мулов, Фицджеральд подошел к двери, открыл ее и замер на пороге, щурясь на утренний свет.

— Тебе два кекса, говоришь?

— Да, Брайан. Два.

Он закрыл дверь, и Мэтью остался наедине с ходячим трупом.

Оба молчали. Наконец Кипперинг произнес:

— Если хотите, оставим дверь открытой, Мэтью.

— Нет, сэр, не вижу необходимости.

— Что ж, мое дело предложить.

— Мне бы хотелось взглянуть еще разок на ваш подвал, сэр, — сказал Мэтью, сознавая, что ему трудно смотреть в осунувшееся лицо адвоката.

— Хорошо. Мне идти первым или вы пойдете?

— Идите вы, пожалуйста.

— Конечно, конечно.

Одарив Мэтью очередной мертвецкой улыбкой, Кипперинг прошел мимо него к столику, взял оловянный подсвечник и трутницу слоновой кости, зажег фитиль, открыл дверь в подвал и по хлипким ступеням спустился во тьму.