К великому удивлению Мэтью и Грейтхауса, врачи повели их вовсе не в большое каменное здание, а по дорожке вдоль него — к третьему дому на краю сада.

Сумерки сгущались. Всюду на равном расстоянии друг от друга, как и на улицах Нью-Йорка, стояли фонарные столбы, и человек в сером подносил горящую спичку к фитилям.

— Добрый вечер, господа, — весело обратился он к ним, сверкнув лысиной, и доктор Рамсенделл ответил:

— Вечер добрый, Чарльз.

— Это тоже ваш пациент? — спросил Грейтхаус, когда они отошли подальше; Рамсенделл кивнул. — Считайте меня отсталым, но, ей-богу, напрасно вы разрешаете больным разгуливать на свободе. Их надо держать под замком!

— Как я уже отмечал, мы придерживаемся передовых взглядов — чего не скажешь о лондонских лечебницах. Впрочем, они катастрофически переполнены, и у врачей просто нет иного выхода — приходится стричь всех под одну гребенку. Признаю, что мы идем на определенный риск, наделяя некоторых больных особыми привилегиями и обязанностями, однако перед этим мы всегда проводим тщательную оценку психического состояния пациента.

— И что же, они не пытаются сбежать?

— Мы весьма осторожны в предоставлении свобод, — ответил Хальцен, от трубки которого по воздуху тянулся дымный след. — Семь лет назад — когда наша больница только открылась — двое пациентов в самом деле попытались совершить побег. Но в целом те, кому мы поручаем работу, очень радуются, что им оказано такое доверие. И конечно, сперва мы удостоверяемся, что они хорошо представляют себе последствия опрометчивых поступков.

— И какие же это последствия? — осведомился Грейтхаус. — Вы отхлещете их плеткой до полусмерти?

— Ни в коем случае! — с жаром ответил Хальцен, едва не выдув дым в лицо собеседнику. — Здесь такие примитивные методы не используются. Самое суровое наказание в нашей больнице — одиночное заключение.

— Возможно, вам будет интересно узнать, — добавил Рамсенделл, когда они двинулись дальше по дорожке, — что Чарльз и еще двое пациентов служат у нас ночными сторожами. Разумеется, днем у нас работают охранники из Уэстервика.

— Доктор Рамсенделл! — раздался чей-то хриплый и притом угодливо-вкрадчивый голос. — Доктор Рамсенделл, можно вас на пару слов?

Так разговаривают торгаши, подумал Мэтью.

Врач мгновенно насторожился и замер на месте, отчего Мэтью едва не врезался ему в спину.

— Доктор Рамсенделл, Христом Богом прошу, пожалейте больного и несчастного!

Мэтью увидел за решеткой одного из открытых окон лицо говорившего. Тот сразу поймал его взгляд и держал так крепко, что и Мэтью невольно замедлил шаг.

— О! — Сумасшедший заулыбался. — Ну, здравствуй, юный денди!

— Идемте, мистер Корбетт, — поторопил его Рамсенделл.

— Мистер Корбетт, значит? — Человек ухмыльнулся еще шире, показав очень крупные зубы. — Доктор Рамсенделл — славный малый и прекрасный врач, мистер Корбетт. Если он говорит, что вам нужно здесь остаться, верьте ему! Это для вашего же блага и для блага всего общества. Но бойтесь гнева его: один крошечный промах с вашей стороны — и ужинать придется в одиночестве!

Хальцену и Грейтхаусу, шедшим позади, тоже пришлось остановиться. Хальцен приблизился к нему и тихо сказал на ухо:

— Не советую с ним разговаривать.

— А вот любезный доктор Хальцен считает, что я не только сумасшедший, но еще и глухой! — Человек зацокал и потряс головой. — Какая досада!

Он вцепился мощными руками в прутья решетки и прижался к ней лицом. Лицо у него было широкое, с квадратным подбородком и ясными голубыми глазами — они светились чистым весельем, которое никто не принял бы за огонь безумия. Волосы цвета соломы, разделенные посередине пробором, на висках уже начинали седеть. Ростом он был очень высок и головой доставал почти до верхнего наличника окна, а серая больничная рубаха с трудом застегивалась на могучей бочке его груди. Мясистые губы влажно блестели.

— Повторю свое предложение: дайте мне вас побрить, доктор Рамсенделл! Горлышко и подбородок отполируем до блеска, а? — Он засмеялся: казалось, из глубин бочки донеслось лягушачье кваканье. Вдруг в голубых глазах его блеснул красный отсвет пламени, и Мэтью почудилось, что он смотрит в лицо самому дьяволу. Но вот странный отсвет исчез, будто закрылась дверца печки, и вновь зазвучал голос — вкрадчивый и мягкий голос торгаша: — Подойди поближе, красавчик. Дай-ка взглянуть на твое горло.

— Мистер Корбетт! — Рамсенделл встал между Мэтью и окном, словно загораживая визитера от злых чар. — Нам пора.

— Да-да… — кивнул Мэтью. Виски его покрылись холодной испариной. — Идемте.

— Я тебя запомнил! — проорал сумасшедший в спину своим уходящим зрителям. — О, я всех вас запомнил!

— Это еще кто такой, черти меня раздери?! — спросил Грейтхаус, разок оглянувшись и больше не посмев: большие руки лихорадочно ощупывали прутья решетки, будто в поисках слабины.

— Это… — В голосе Рамсенделла впервые послышалась неприязнь и, быть может, намек на страх. — Это проблема, от которой мы в ближайшее время избавимся. Его прислали к нам из квакерского заведения в Филадельфии, и поверьте, он скорее хитер и коварен, чем болен! Однажды ему удалось меня одурачить: я дал ему работу… и в тот же день он едва не убил бедную Мэрайю в красном сарае! — Он показал на дорожку, уходившую к надворным постройкам. — Квакеры узнали, что он вроде бы работал цирюльником в Лондоне и совершил больше дюжины преступлений. Осенью мы ждем письма о его переводе в нью-йоркскую тюрьму, где он будет ждать отправки в Англию. Разумеется, сюда прибудет констебль, чтобы заковать его в кандалы.

— Будь моя воля, я бы вывел его на дорогу и пристрелил, — сказал Грейтхаус. — Пистолет сэкономил бы всем кучу денег.

— Увы, мы подписали с квакерами соглашение и обещали доставить его в Нью-Йорк в целости и сохранности. Дело христианской чести, понимаете? — Рамсенделл сделал еще два шага, а потом задумчиво произнес: — Знаете, если вам удастся разгадать загадку Королевы, возможно, мы рассмотрим вопрос о том, чтобы нанять вас для перевозки мистера Морга в Нью-Йорк.

— Мистера Морга? — повторил Мэтью.

— Да. Его зовут Тирантус Морг. Говорящее досталось человеку имечко, ничего не скажешь. А вы все-таки подумайте об этом деле, господа. Сопроводите нашего пациента в Нью-Йорк? Тут ехать-то всего тридцать миль, за такое время ничего не может случиться. Вот мы и на месте.

Они подошли к домику у сада. Мэтью учуял ароматы жимолости и мяты. В вязовой роще за домом мерцали светлячки. Рамсенделл выудил из кармана жилета связку ключей, сунул нужный ключ в замок на входной двери и открыл ее.

— Осторожнее, господа, — сказал он.

Впрочем, его предостережение оказалось лишним: за дверью был освещенный лампами коридор с длинной темно-синей ковровой дорожкой на полу. Одна лампа стояла на маленьком столике у входа, а под потолком висела кованая люстра на четыре свечи, которые уже были зажжены — вероятно, Чарльзом или еще кем-то из доверенных лиц. Шагая за врачами по коридору (Грейтхаус плелся позади, боязливо разглядывая это вполне приличное с виду жилище), Мэтью обратил внимание на четыре закрытые двери, по две с каждой стороны.

— Сюда, пожалуйста. — Рамсенделл подошел к последней двери справа, тихо постучал, выждал несколько секунд и сказал: — Мадам? Это доктор Рамсенделл и доктор Хальцен. С нами двое господ, которые хотят с вами познакомиться. — Ответа не последовало; врач взглянул на Мэтью. — Она никогда не отвечает, но нам кажется, что ей по душе подобные формальности. — Он вставил в замок другой ключ и повернул его. — Конечно, мы тоже уважаем ее право на частную жизнь. — Тут он заговорил еще громче, обращаясь к пациентке: — Открываю, мадам!

Эти слова тоже не вызвали за дверью ни шороха, ни звука. Первыми вошли врачи, следом — Мэтью и совершенно оробевший Грейтхаус. В воздухе стоял сладкий запах — на сей раз не сада, а каких-то цветочных духов или ароматического масла. Было темно, лишь синий сумеречный свет лился в окна, широко открытые вечеру и миру снаружи, — Мэтью обратил внимание, что решеток на них нет. Одно окно выходило в сад, а другое — в лес, где среди деревьев пульсировали огоньки светлячков.

Хальцен зажег спичку и поднес огонь к трем фитилям лампы, стоявшей на столике у окна в сад. Пламя занялось, окрепло и осветило золотым сиянием гостиную — ухоженную и опрятную, как в лучших домах Нью-Йорка. Вернее, как в самых богатых домах, подумал Мэтью, оглядываясь по сторонам. На полу лежал красивый ковер с узором из небольших фиолетовых, серых и синих квадратов, а на светло-голубых стенах висели картины в сверкающих золоченых рамах. Хальцен начал зажигать вторую лампу о трех свечах, что стояла чуть поодаль на пьедестале. Там обнаружилась большая кровать под белым балдахином с резными опорами, два стула с высокими спинками и серой обивкой, а также круглый дубовый стол — на нем Мэтью увидел большую деревянную вазу со спелыми яблоками и грушами. Подле кровати расположился большой платяной шкаф какого-то темного, очень дорогого дерева и столь искусной работы, что стоил он наверняка целое состояние. Дверцы шкафа были покрыты тонкой росписью — мелкими красными цветами и зелеными листочками — и запирались на щеколду из чистого золота или иного драгоценного сплава, очень похожего с виду на золото.

Хальцен зажег третью лампу в противоположном от Мэтью и Грейтхауса конце комнаты, и ее свет упал на небольшой камин — летом, конечно, его не топили. Внимание гостей сразу привлек кованый каминный экран тонкой работы: три золоченые ветви, а на них — кардинал, малиновка, синешейка и белая голубка, расписанные яркой цветной эмалью. Мэтью подошел взглянуть поближе на пейзаж, висевший над каминной полкой: венецианские каналы в сумерках, окрасивших закатное небо в те же голубые оттенки, что можно было сейчас наблюдать на горизонте.

Он окинул взглядом остальное убранство комнаты, мысленно подмечая удивительные детали: стеклянные пузырьки с притертыми пробками в виде цветов из выдувного стекла, серебряная щетка для волос и ручное зеркальце; шесть резных лошадок слоновой кости; наперстки, расставленные особым образом вокруг очков; Библия на маленьком столике, стопка тонких брошюр и… да, последний номер «Уховертки».

— Позволите вас представить? — спросил доктор Рамсенделл.

Мэтью оторвался от своих находок и поднял голову. Врач стоял у окна, из которого открывался вид на лес, подле темно-фиолетового кресла с высокой спинкой, в котором сидела женщина с белыми волосами.

— Мадам, — тихо произнес Рамсенделл, — хочу познакомить вас с мистером Хадсоном Грейтхаусом и мистером Мэтью Корбеттом. Они приехали к вам из Нью-Йорка. Господа, подойдите, пожалуйста.

— После вас, — сдавленно пробормотал Грейтхаус.

Мэтью приблизился к Рамсенделлу, а доктор Хальцен отошел и наблюдал за происходящим со стороны.

— Это наша Королева, господа. Мы обращаемся к ней так, как подобает обращаться к титулованной особе, — «мадам».

Мэтью замер. Перед ним была сухонькая, хрупкая женщина. Она не обратила на него никакого внимания и продолжала смотреть в окно, на мерцающие в ветвях огоньки. Ей было за шестьдесят, но сколько именно — шестьдесят пять или ближе к семидесяти? — Мэтью сказать не мог. Ее тело утопало в шелковом домашнем халате цвета самой бледной из роз, а на ногах были комнатные туфли того же оттенка, украшенные маленькими бантиками. Облачко седых, аккуратно причесанных волос обрамляло лицо — Мэтью сейчас видел его в профиль: морщинистое и при этом совершенно невинное, почти детское. Она глядела прямо перед собой, мягкие карие глаза поблескивали в свете лампы. Все внимание старушки было сосредоточено на танце светлячков за окном. Губы под вздернутым, изящным носом то и дело двигались, словно она задавала себе вопросы или делала какие-то замечания, которых никто, кроме нее, не слышал. На сухих кистях рук, стискивающих подлокотники кресла, не было колец. Мэтью вообще не заметил на ней никаких украшений — ожерелий и прочих аксессуаров, — которые могли бы указывать на модные пристрастия хозяйки. И на ее личность, подумал он.

— Нет ли у нее обручального кольца? — спросил он, думая вслух.

— Нет, никаких драгоценностей при ней не нашли, — ответил Рамсенделл, — зато вся мебель и прочее убранство прибыли вместе с ней. Мы взяли на себя смелость осмотреть ее вещи, дабы найти письма или какие-нибудь документы, удостоверяющие личность, — однако поиски не увенчались успехом. Ни единой подсказки о том, кто она и откуда. Ясно только, что женщина она весьма состоятельная.

— А в Библии смотрели? Там может быть имя или хотя бы инициалы.

— Нет, томик новый, судя по всему. Ее будто и не открывали ни разу.

— Нет ли подписи или отметки мастера на мебели?

— Да, такая мысль приходила кому-то в голову, — сказал Хальцен. — Похоже, все отметки либо стерли, либо скололи стамеской.

Грейтхаус подошел ближе, встал рядом с Мэтью и тихо — для него это был почти шепот — спросил:

— Она нас слышит?

— О да, прекрасно слышит! Но, увы, почти не говорит. Лишь изредка отвечает на вопросы — «да» или «нет» — и порой выдает какие-то непостижимые для нас с Кертисом фразы.

Мэтью заметил, что женщина слегка наклонила голову влево, будто прислушиваясь к разговору, однако смотрела она так же бесстрастно и по-прежнему не шевелилась. Рассудив, что от Хадсона Грейтхауса толку нет — очевидно, присутствие душевнобольных начисто лишало его дара речи, — Мэтью решил взять беседу на себя.

— Нам хотелось бы все-таки услышать историю целиком.

Рамсенделл кивнул. С нежностью поглядев на пациентку, он начал рассказ:

— Она поступила к нам в апреле девяносто восьмого…

— Поступила? — тут же перебил его Мэтью. Он попал в свою стихию и прямо чувствовал, как к мозгу приливает кровь. — Как именно?

— Нам ее привезли, — уточнил Рамсенделл и тут же добавил, угадав следующий вопрос: — Адвокат из Филадельфии по имени Икабод Примм, у него контора на Маркет-стрит. Сперва он нам написал, потом приехал лично, дабы удостовериться, что его клиент будет доволен.

— Погодите. — Грейтхаус совершенно растерялся. — Его клиент? Вы же сказали, что не знаете, кто она такая.

— Мы этого не знаем. — Судя по недовольному лицу Хальцена, он был невысокого мнения об умственных способностях Грейтхауса. — Я пытаюсь вам объяснить…

— Так говорите, пожалуйста, прямо, — отчеканил Мэтью. — Как это может быть, что женщина прибыла к вам без имени, однако ее представлял адвокат?

— Мистер Примм, — пояснил Рамсенделл, — называл ее исключительно «мадам» и «леди», если вообще с ней заговаривал. А это, поверьте, случалось нечасто, ведь ее состояние отнюдь не располагало к беседам — вы это сами прекрасно видите. В письмах адвокат упоминал лишь некоего безымянного «клиента». Нам ежегодно платят деньги — весьма круглую сумму, должен сказать, — за ее содержание, требующее особых условий: вдали от остальных пациентов, среди привычных вещей, которые напоминают ей… как бы лучше выразиться… о прежней жизни. Мадам ни разу никто не навещал, но каждый год шестнадцатого апреля сюда приезжает человек с деньгами от мистера Примма. В первый же день ее пребывания в нашем учреждении, то есть четыре года назад, он настрого запретил нам даже пытаться установить личность мадам, иначе ее тут же заберут. Клиент дал ему право представлять все ее интересы. Вот как вышло, что мы подписали договор о приеме пациента на столь странных условиях.

— Клиент… — повторил Грейтхаус с некоторым отвращением в голосе. — Должно быть, это какой-нибудь молодой хлыщ, который женился на старухе, а потом упрятал ее в сумасшедший дом, когда она спятила. Отобрал у нее все состояние и даже кольцо обручальное снял!

— Мы отмели эту версию. — Хальцен вновь раскурил трубку и стоял теперь у окна в сад. — Вам следует понимать, мистер Грейтхаус, что у нас экспериментальное учреждение. Мы полагаем, что людям с душевными расстройствами можно помочь, а некоторых из них вернуть в общество. Вот для чего нужны четыре комнаты в этом доме: чтобы держать здесь пациентов, которые быстрее поправятся в привычной обстановке, нежели в больничных стенах. По крайней мере, мы на это надеялись, когда начинали свое дело.

— Содержание в такой палате, как я уже сказал, стоит больших денег, — продолжал Рамсенделл. — Вряд ли человек, которому надо «упрятать» родственника в сумасшедший дом, стал бы тратиться на наши услуги и привез бы сюда всю эту мебель. Нет, мы полагаем, что клиент мистера Примма глубоко озабочен состоянием и благополучием мадам. Видимо, Примм сперва побывал у квакеров, думал найти там такие же условия, а те направили его к нам.

— В настоящий момент эта леди — единственная пациентка в доме? — осведомился Мэтью.

— Нет, в первой палате живет еще одна пожилая женщина. Увы, она прикована к постели. Однако ее имя и обстоятельства ее жизни нам известны, к ней часто приезжают сын и две дочери. Мы с гордостью можем сказать, что частично вернули ей дар речи.

— Ерунда какая-то, — заявил Грейтхаус на тон громче, чем следовало, — зачем вы вообще пытаетесь что-то узнать об этой даме, если… — Он умолк, ибо вышеупомянутая дама издала тишайший вздох, а ее губы вновь пришли в движение; Мэтью заметил, как она проводила взглядом пролетевшую мимо окна голубую сойку. Грейтхаус вновь заговорил — на сей раз тихо и осторожно, будто ступая по яйцам: — Если мистер Примм настрого запретил вам это делать?

— Скажу совсем просто, — ответил Рамсенделл. — Мы — не шлюхи.

— А! — Грейтхаус нервно хохотнул. — Да вроде никто вас в этом не обвинял.

— Видите ли, мы — врачи. Профессиональные целители душ. За четыре года, что мадам провела у нас, ее состояние ничуть не изменилось. Мы с Кертисом полагаем, что, зная обстоятельства ее жизни, мы сможем… — он на мгновение умолк, подбирая слова, — помочь ей выбраться из скорлупы, в которой она спряталась от окружающего мира. Вероятно, разум ее таким образом защищается от некоего страшного потрясения, которое ей довелось пережить. — Рамсенделл убедился, что Грейтхаус и Мэтью понимают диагноз. — Да, мы с радостью принимали деньги от мистера Примма и находили им достойное применение в больнице. Да, мы подписали документ, оговаривающий условия ее пребывания в нашем учреждении. Но это было четыре года назад! Мы обратились к вам, господа, потому что хотим установить личность мадам и узнать ее историю, не привлекая к этому мистера Примма.

Мэтью и Грейтхаус переглянулись. В их глазах читался один вопрос: возможно ли это?

— Есть еще одно обстоятельство, которое может показаться вам интересным. — Рамсенделл подошел к столику, на котором лежала «Уховертка», взял ее в руки и продемонстрировал гостям. — Как я уже говорил, мадам любит, когда ей читают вслух. Иногда во время чтения Библии и других книг она кивает или издает тихие звуки, которые я принимаю за одобрение. В пятницу вечером после ужина я зачитывал ей статью из этой газеты. И впервые за четыре года она повторила слово, которое я произнес.

— Слово? Какое? — спросил Грейтхаус.

— Фамилию, если точнее. — Рамсенделл указал пальцем на заголовок. — Деверик.

Мэтью не издал ни звука.

— Я прочел статью еще раз, но никакого отклика не получил, — добавил врач. — Вернее, словесного отклика не последовало, но в свете ламп я видел, что мадам плачет. Вы когда-нибудь видели человека, рыдающего совершенно без звука, с тем же выражением лица, какое он носит каждый день и каждый час своей жизни? Однако по щекам ее текли слезы. Знакомая фамилия вызвала в нашей пациентке эмоциональный отклик, и это поистине удивительно, ведь за все четыре года пребывания здесь она ни разу не проявила никаких эмоций!

Мэтью все смотрел на профиль таинственной Королевы. Она была совершенно неподвижна, даже губы больше не выдавали тайной жизни ее разума.

— Потом я еще несколько раз читал ей статью — все впустую. Произносил фамилию — она лишь вздыхала или ерзала на месте. Ваше объявление натолкнуло меня на мысль, что вы можете помочь — ведь это, несомненно, проблема, требующая решения. Мы с Кертисом все обсудили, в субботу я поехал в Нью-Йорк, оставил письмо и вчера вернулся в больницу.

— Одна-единственная фамилия еще ни о чем не говорит, — фыркнул Грейтхаус. — Я, конечно, не эксперт, но, если у вашей дамы с головой не в порядке, какое значение может иметь ее реакция на чью-то фамилию?

— Видите ли, она сделала над собой усилие. — Оранжевый отсвет упал на лицо Хальцена, когда он в очередной раз поднес к трубке спичку. — И слезы — это ведь доказательство, что фамилию она слышит не впервые и по-своему, как может, пытается нам что-то сказать.

Грейтхаус, похоже, начал понемногу приходить в себя.

— При всем уважении — если такими доказательствами набивать матрасы, спать придется на голом полу.

Мэтью решил прервать разгорающийся спор одним простым действием: он опустился на колени перед женщиной и, глядя на ее профиль — по-прежнему недвижный, словно портрет, — тихо произнес:

— Пеннфорд Деверик.

Неужто она моргнула? Неужто слегка поджала губы — и морщины в уголках губ стали чуть глубже?

— Пеннфорд Деверик, — повторил Мэтью.

Врачи и Хадсон Грейтхаус молча наблюдали за происходящим.

Мадам, казалось, ничуть не изменилась в лице, однако… кажется, левая рука ее чуть крепче стиснула подлокотник кресла?

Мэтью наклонился ближе и сказал:

— Пеннфорд Деверик умер.

Внезапно и плавно Королева повернула голову, и Мэтью осознал, что смотрит ей прямо в лицо. От неожиданности он охнул и едва не опрокинулся назад, но в последний миг все же сумел устоять на ногах.

— Молодой человек, — сказала она ясным и властным голосом. Выражение лица ее при этом ничуть не изменилось, она будто по-прежнему разглядывала светлячков за окном, однако в тоне явственно слышалось раздражение. — Прибыл ли ответ короля?

— Ответ… короля?

— Да. Говорите.

Мэтью вопросительно взглянул на врачей, но те не поспешили прийти ему на выручку. Хальцен молча курил трубку. Мэтью пришло в голову, что они уже слышали этот вопрос.

— Нет, мадам, ответа пока нет, — робко ответил он.

— Когда прибудет — сразу же мне доложите, — сказала женщина и вновь обратила лицо к окну.

Мэтью сразу почувствовал, как она отдаляется, хотя расстояние между ними оставалось прежним. Прошло еще несколько секунд — и между ними уже лежала пропасть.

— Вот почему ее прозвали Королевой, — заметил Рамсенделл. — Она задает этот вопрос несколько раз в неделю. Однажды она спросила об этом Чарльза, а тот рассказал остальным.

Мэтью решил, что должен попытаться еще раз.

— Мадам, о чем вы спрашивали короля?

Никакого ответа или отклика не последовало.

Мэтью встал. Он по-прежнему сосредоточенно разглядывал ее лицо, которое теперь напоминало лицо статуи.

— А вы когда-нибудь говорили ей, что ответ пришел?

— Говорил, — ответил Хальцен. — В качестве эксперимента. Она как будто ждала от меня еще какого-то действия. Когда я ничего не сделал, она быстро утратила интерес и вернулась в мир своих грез.

— Мир грез, тоже мне… — пробормотал Грейтхаус себе под нос.

Мэтью вдруг почувствовал, что, пока он наблюдает за Королевой Бедлама, за ним столь же внимательно наблюдают еще четыре лица.

Он поднял голову, и его взгляд внезапно упал на предметы, висевшие на противоположной стене — у другого окна.

Во рту моментально пересохло.

— Что это? — сдавленно спросил он.

— Ах это? — Рамсенделл махнул рукой на стену. — Ее маски.

Мэтью уже шел мимо кресла, мимо Грейтхауса и врачей к стене с четырьмя масками. Сразу он их не заметил, поскольку все внимание сосредоточил на Королеве. Две маски были просто белые, одна красная с черными ромбами на щеках, а четвертая — черная с красными ромбами вокруг глаз.

— Их привезли вместе с остальными вещами, — пояснил Рамсенделл. — Кажется, они итальянские.

— Несомненно, — пробормотал Мэтью, вспомнив слова Эштона Маккаггерса: итальянские мастера расписывали карнавальные маски традиционными ромбами или треугольниками вокруг глаз. В частности, так украшали маски арлекинов из… — Венеции, — вслух произнес Мэтью и оглянулся на картину в голубых тонах с изображением города на воде. — Возможно, она когда-то там побывала. — Он говорил это главным образом самому себе. Сперва он посмотрел на маски, затем перевел взгляд на Королеву и, наконец, на «Уховертку», которую Рамсенделл все еще сжимал в руке.

Таким образом Мэтью определял — с точностью землемерного компаса — углы и связи между объектами, только не физические, а смысловые. Спокойное и бесстрастное лицо Королевы, маски на стене, газета — взгляд его перескакивал с одного на другое и обратно. От Деверика к маскам. Или от Деверика — к Масочнику?

— В чем дело? — спросил Грейтхаус, словно ощутив завихрения воздуха вокруг Мэтью.

Тот провел пальцем по красным ромбам вокруг глазных отверстий черной маски. Да, ромбы эти были очень — как две капли воды? — похожи на порезы, что оставлял на лицах своих жертв Масочник. Мэтью вновь обернулся, чтобы взглянуть на Королеву и прояснить наметившуюся в голове мысль.

Она сидела в кресле, печальная и при этом царственная, — в самом сердце геометрической фигуры, образованной линиями, что связывали Пеннфорда Деверика и его убийцу.

Два факта жгли разум Мэтью.

Тот, кто поместил сюда эту женщину, очень ее опекал (любил?) и постарался окружить привычной роскошью, однако тот же самый человек взял стамеску и стесал с мебели все отметки, чтобы ее личность никто не смог установить.

Зачем?

В самом ли деле имя Деверика проникло в сумеречные глубины ее сознания и нашло там отклик? Если да, то почему оно вызвало безмолвные слезы?

От Деверика — к Масочнику, от Масочника — к Деверику. Однако, может статься, геометрия связей здесь куда сложней: Королева Бедлама, Масочник, доктор Годвин, Пеннфорд Деверик и Эбен Осли…

— Можно узнать, о чем вы думаете? — задал вопрос Рамсенделл.

— Я думаю, не пятиугольник ли вижу, — ответил Мэтью.

— Что? — не понял Хальцен. Изо рта его вырвалась и стекла по подбородку струйка дыма.

Мэтью не ответил, слишком увлечен был расчетами. Только на сей раз он вычислял не расстояния и углы, а свои шансы на успех в решении этой головоломки. Возможно ли это, и если да, то с чего начать? И как начать?

— Что ж, — проговорил Грейтхаус. Голос его не сулил ничего хорошего. — Кем она себя считает? Королевой Марией, ожидающей ответа от короля Вильгельма? — Он потер уже обросший щетиной подбородок. — Неужто никому не хватило смелости сообщить ей прискорбную весть, что король Вильгельм скончался?

Мэтью наконец принял решение:

— Полагаю, мы возьмемся за ваше дело, господа.

— Погоди минутку! — возмутился Грейтхаус, не дождавшись ответа врачей. — Я же еще не согласился!

— Неужели? — Мэтью уставил на него холодный взор. — И что вас останавливает?

— Да ведь мы должны… должны сперва все обсудить, вот что!

— Господа, если вы сможете предоставить нам ответ утром, мы будем вам весьма и весьма признательны, — сказал Рамсенделл. — Ночлег вы найдете в «Добром друге», но отужинать я вам рекомендую в харчевне миссис де Пол, там кормят не в пример лучше.

— Мне лишь бы наливали побольше да покрепче, — пробормотал Грейтхаус себе под нос, а Рамсенделлу сказал: — Мы возьмем с вас три кроны плюс расходы. Одну крону хотелось бы получить авансом при подписании договора.

Рамсенделл вопросительно взглянул на Хальцена, а тот пожал плечами.

— Дороговато, конечно, — сказал первый. — Но, полагаю, нам это по карману, если расходы не превысят наши ожидания.

— А это уж как пойдет, — ответил Грейтхаус, явно стараясь отбить докторам всякое желание с ним связываться. Бравый вояка и мастер меча спасовал перед тенью безумия, ибо против безумия, как известно, бессильны шпаги, пистолеты и кулаки.

Рамсенделл кивнул:

— Мы всецело полагаемся на ваше благоразумие. В конце концов, вы ведь профессионалы.

— Верно. — Грейтхаус еще немного петушился, но Мэтью стало ясно, что вопрос оплаты улажен. — Верно, так и есть.

Прежде чем выйти за дверь, Мэтью еще раз окинул взглядом богатое убранство комнаты, элегантную мебель и картины на стенах. Где, интересно, муж этой женщины? И кто он такой? Подобный интерьер явно стоит немалых денег — как они заработаны?

Он вновь посмотрел на четыре итальянские маски, а затем — на недвижный профиль пациентки. А ведь и это лицо — тоже в каком-то роде маска, подумалось ему. За которой скрывается либо пустота и безумие, либо мучительные воспоминания.

«Прибыл ли ответ короля?»

— Всего вам доброго, — сказал Мэтью безмолвной Королеве Бедлама и вслед за остальными покинул ее чертоги.