Вплоть до того момента, когда Хадсон Грейтхаус вошел в конюшню и начал седлать второго коня для Мэтью — серого жеребчика, куда более резвого, чем покладистая Сьюви, — юный секретарь был убежден, что это самое «дельце» — просто очередная неприятная шутка учителя. Увы, скоро он понял, что шутить никто и не собирался: Грейтхаус примотал лопаты к седлу своей лошади, и они с Мэтью отправились в путь — эксгумировать тело.

Светило солнце, ветра не было, кругом пели птицы и насекомые гудели в золотистых лучах солнца, пробивавшегося сквозь кривые сучья деревьев. Мэтью отчаянно пытался совладать с конем, но тот был куда сильнее Сьюви и все норовил сойти с дороги.

— Как зовут это животное? — крикнул Мэтью в спину Грейтхаусу.

— Брыкун, — последовал ответ. — Славный конь. Ты просто дай ему волю, и все будет хорошо.

— Да он с дороги хочет уйти!

— Нет, он хочет идти галопом, а ты в него вцепился, как старуха. — Грейтхаус пустил свою лошадь легким галопом и крикнул: — Живей, я не хочу весь день потратить на дорогу!

Стоило Мэтью лишь слегка сжать бока Брыкуна коленями, как тот резво припустил вперед и едва не скинул своего наездника в густые заросли терновника на краю дороги. Чудом удержавшись в седле, Мэтью все же не стал натягивать поводья (да и вряд ли почуявший скорость Брыкун согласился бы сбавить шаг) и в считаные секунды очутился рядом с Грейтхаусом. Они поскакали бок о бок по дороге, вьющейся меж огромных деревьев с толстыми стволами — одно такое дерево сто дровосеков и за сто дней не вырубят, подумалось Мэтью. В высоких ветвях порхали кардиналы, дорогу один раз перебежала лиса. Через некоторое время Грейтхаус вновь пустил свою лошадь легкой рысью, и Мэтью последовал его примеру. Слева от дороги возникла каменная стена, значит до фермы Ормонда оставалось около мили. Мэтью осмелился задать вопрос:

— Так что вы задумали? Не труп же откапывать?

— А лопаты нам, по-твоему, зачем? Яблоки с деревьев сшибать?

— Не понимаю, на что вам сдался этот труп, да еще так срочно. — Ответа не последовало, и тогда Мэтью попробовал зайти с другой стороны: — Я уже рассказал вам все, что известно мистеру Маккаггерсу. Нехорошо это — тревожить мертвых.

— Можешь не тревожить, я никому не расскажу. Впереди развилка.

Грейтхаус повернул налево, и Мэтью ничего не оставалось, как ехать за ним: Брыкун, похоже, был обучен следовать за хозяином вопреки любым командам наездника.

— Послушайте, — стоял на своем Мэтью, — я не привык к подобным занятиям. И вообще… для чего вы это затеяли?

Грейтхаус резко осадил лошадь — и Брыкун тоже сразу остановился.

— Ладно, так и быть, — кивнув, проворчал Грейтхаус. — Я объясню. Описание убийства натолкнуло меня на кое-какие воспоминания. Какие именно — рассказать пока не могу. И прошу тебя ничего не говорить миссис Герральд. Просто помоги мне копать, пожалуйста.

Мэтью различил в его голосе какую-то незнакомую и оттого диковинную нотку. Не сказать чтобы страх (хотя не без этого, конечно), скорее… Омерзение. Перед чем? Не перед трупом же! Грейтхаус на своем веку, несомненно, повидал — и создал — немало мертвецов. Нет, здесь что-то другое. Что-то сокровенное, запрятанное очень глубоко и никем пока не изобличенное.

Грейтхаус поскакал дальше, Брыкун с Мэтью двинулись следом. Еще через несколько минут они вновь повернули влево, на совсем узкую тропу, и эта тропа привела их на ферму Ормонда.

Сперва они проехали мимо ухоженного сада, где росли в основном яблони и груши. Кроме них, Мэтью разглядел кукурузу, репу, бобы и несколько рядов табака. Когда путники приблизились к каменному фермерскому дому, стоявшему рядом с амбаром и загоном для скота, куры с испуганным кудахтаньем бросились врассыпную, а в загоне с любопытством подняли головы шесть хряков. Из амбара вышел коренастый фермер в соломенной шляпе с широкими полями, коричневой рубахе и серых заплатанных штанах. Рядом с ним бежал, тявкая, рыже-коричневый пес. Тут же открылась дверь фермерского дома: на пороге стояла широкобедрая женщина, а за ее юбкой прятались двое ребятишек.

— Мистер Ормонд! — придержав коня, окликнул Грейтхаус хозяина. — Это я, Хадсон Грейтхаус!

— Ну да, ну да, признал я вас. — У фермера была окладистая темная борода и кустистые брови, похожие на толстых мохнатых гусениц. Он тут же заметил привязанные к седлу путника лопаты. — Никак репу копать пожаловали?

— Не совсем. Это мой помощник Мэтью Корбетт. Можно нам спешиться?

— Извольте.

С любезностями было покончено, и Грейтхаус дождался, пока пес угомонится и начнет деловито обнюхивать гостям сапоги.

— До меня дошел слух, — наконец сказал он, — что на ваших землях был найден труп.

Ормонд потупился, поддел носком башмака камень и промямлил:

— Так и есть.

— Его похоронили у реки?

— Ага, на том самом месте, где его прибило к берегу. — Он поднял голову и опять покосился на лопаты. — Ох, мистер Грейтхаус! Не по нраву мне ваша затея…

— Мы с мистером Корбеттом, конечно, не констебли, — начал Грейтхаус, — однако нас вполне можно назвать представителями закона. Мы считаем своим долгом осмотреть труп.

Говорите за себя, подумал Мэтью. Солнце пекло немилосердно — скорее жгло, чем грело.

— Там, поди, ничего и не осталось…

— И все же мы хотели бы взглянуть.

Ормонд глубоко втянул воздух и медленно выпустил его сквозь зубы.

— Пойду собаку в дом загоню. Нерон, ко мне! Домой!

Грейтхаус отвязал лопаты и вручил одну Мэтью — тот взял ее в руки с опаской, словно ядовитую змею. Загнав собаку, жену и детей в дом, Ормонд повел Мэтью и Грейтхауса по колее для повозок, тянувшейся к реке через весь сад.

— Его Нерон нашел, — сказал фермер. — Лает как оглашенный — ну, думаю, рысь на дерево загнал. Слава богу, ребятня сюда не сбежалась. Я, вестимо, сразу в город поехал. Пришел в ратушу и говорю: зовите мне самого главного констебля, какой у вас есть.

Мэтью мог бы кое-что сказать на этот счет, но отвлекся на реку, которая уже виднелась за деревьями.

— В общем, они мне сказали, что в город его увезти никак нельзя, — продолжал Ормонд. — Вот я им и разрешил прямо тут его закопать. Судебный медик завернул его в простыню, а раб, здоровенный такой, вырыл могилу. Вон она.

Они вышли из сада. Прямо перед ними раскинулась широкая сверкающая река, несущая свои воды меж лесистых берегов. Ярдах в сорока впереди виднелась кучка земли с надгробием из трех больших камней пепельно-серого цвета.

— Вот там я его нашел. — Ормонд встал на плоский валун и показал вниз: в воде у подножия холма лежало поваленное дерево. — В ветках застрял, стало быть.

— Соседи есть у вас? Кто выше по течению живет? — Грейтхаус уже взялся за дело и убирал в сторону камни.

— Густенкирк, тоже ферму держит. Хороший мужик, семейный: жена, четверо ребятишек. Нога у него деревянная.

— А дальше что?

— Дальше опять ферма. Фамилия у хозяина ван Хюллиг. Я только раз его видел, по дороге в город. Он пожилой уже, лет шестьдесят. По-английски совсем не говорит, только по-голландски лопочет. Ну а дальше… дальше еще пара ферм и паромная переправа. И все, конец острова.

— Тело могло и с другого берега принести, — сказал Мэтью, окидывая взглядом обширные, целиком заросшие лесом джерсийские берега. Грейтхаус тем временем взял в руки лопату и собрался вонзить ее в землю. — Мистер Маккаггерс сказал, что парень умер от падения с высоты. Разбил голову и сломал шею. С пологого склона так не упадешь.

— Посмотрим.

Грейтхаус с силой воткнул лопату и откинул в сторону первую порцию земли. Он работал методично и сосредоточенно, опустив голову и глядя только на могилу. Мэтью стало неловко стоять без дела. Останки все равно будут извлечены, хочет он этого или нет… А значит, надо копать. Он взял лопату, стиснул зубы и принялся за работу.

— Господа, — в замешательстве произнес Ормонд через пару минут. — Я вам про этого бедолагу, упокой Господь его душу, все рассказал, можно я пойду? Дел невпроворот…

— Ступайте, конечно. Мы его сразу обратно закопаем, — ответил Грейтхаус, не прекращая работать.

— Большое спасибо. — Ормонд помедлил; в воздухе уже стоял запах разложения. — Если захотите потом умыться, я вам вынесу мыло и ведро воды. — С этими словами он развернулся и быстро пошел прочь.

Через несколько взмахов лопаты Мэтью пожалел, что не захватил с собой носовой платок и уксус, — такой сильный трупный смрад поднялся от земли. В надежде на глоток свежего воздуха Мэтью попятился: его страшно мутило, но расставаться с обедом на виду у Грейтхауса не хотелось. Он вдруг осознал, что нежелание выставить себя слабаком делает его сильнее.

Тут раздался характерный звук: лопата наткнулась на что-то мягкое. Мэтью поморщился и изо всех сил попытался взять себя в руки. Если он все-таки даст слабину, кукурузная похлебка и ветчина еще долго будут ему не милы.

— Ну да, постой там, — понимающе сказал Грейтхаус. — Я сам все сделаю.

Мэтью осознал, что в таком случае никто не станет посвящать его в курс дела.

— Нет, сэр, я помогу, — сказал он, возвращаясь к яме и тому, что в ней лежало.

Останки уже потеряли человеческую форму: казалось, что в яме валяется грязное постельное белье. Длина свертка — приблизительно пять футов и пять дюймов, прикинул Мэтью. Смерть и вода наверняка убавили погибшему юноше не только вес, но и рост. Запах порчи чем-то напоминал вонь древней грязи на дне реки — плотного черного ила, который покрывал вековой слизью бог знает какие тайны и хранил в себе останки множества существ. Мэтью проклял тот день, когда ступил во владения Маккаггерса.

— Что ж, — Грейтхаус отложил лопату в сторону, — зарыли парня не слишком глубоко, но ему, пожалуй, теперь все равно. Готов?

Нет, подумал Мэтью, а вслух ответил:

— Да.

Грейтхаус выудил нож из висевших на пояснице ножен, наклонился и начал вспарывать ткань с того конца, где, по его мнению, была голова. Мэтью тоже нагнулся: трупная вонь, казалось, жгла лицо. По земле мелькнули какие-то тени. Он поднял голову и увидел кружащих над берегом ворон.

Пока Грейтхаус работал ножом, Мэтью заметил нечто странное: саван был испещрен мелкими дырочками с рваными краями, похожими на отверстия от мушкетных пуль.

Срезали первый слой, затем второй. Здесь простыня была желтовато-зеленая — в пятнах от речной воды, конечно, от чего же еще?

Грейтхаус сделал еще несколько движений ножом, а затем ухватился за простыню и медленно потянул на себя. Ткань с треском порвалась и явила миру лицо покойника.

— Ох, — выдавил Грейтхаус, будто ужасаясь людской жестокости.

У Мэтью перехватило дыхание и сердце замерло в груди, но он усилием воли заставил себя смотреть не отворачиваясь.

Не было решительно никакой возможности понять, как выглядел при жизни этот человек. Да, серая плоть еще кое-где сохранилась, но ее было недостаточно, чтобы образовать черты лица. Во лбу чернела пробоина, нос ввалился, в бледных глазницах скопилось что-то желтое и сухое. Череп облепили русые волосы. Последней издевкой судьбы торчал на затылке непокорный вихор. Рот покойника был разинут: внутри виднелись обломки зубов и обескровленный, жуткого белого цвета с восковым отливом язык. Именно это зрелище — вид последнего вдоха, с которым внутрь попала речная вода, песок и скрывающий тайны склизкий ил, — заставило Мэтью похолодеть, невзирая на палящий зной, и отвернуться к лесу.

— Отрежу-ка еще немного, — с заметным трудом выдавил Грейтхаус и вновь заработал ножом: как можно аккуратнее, с почтением к усопшему.

Когда они полностью убрали саван, взору предстала усохшая жертва во всем ужасе убийства: колени согнуты, точно в молитве, тонкие руки скрещены на груди по христианской традиции, — видимо, так их уложил Зед, когда убрал все путы. На трупе была сорочка — некогда белая, но теперь в миазматических серо-зеленых пятнах и черных разводах. После осмотра Маккаггерс не стал застегивать сорочку, и Мэтью с Грейтхаусом увидели четыре колотые раны, ярко-багровые на коже цвета порченного молока: три — на груди и одна — у основания шеи. Также на трупе были бриджи, цветом и видом теперь напоминавшие грязь, и коричневые сапоги.

Мэтью пришлось зажать нос и рот ладонью — такой невыносимый смрад поднимался из ямы. Краем глаза он заметил движение на ближайшем дереве: несколько ворон опустились на ветви и замерли в ожидании.

— Ага, вот кусок веревки.

Грейтхаус осторожно потянул ее на себя, не успев сообразить, что она прилипла к разложившейся плоти на груди: вслед за веревкой, точно расплавленный сыр, потянулась полоска кожи. Веревка оказалась тонкой, но крепкой, растрепанной на концах.

— Следы на запястьях видишь?

— Да, — ответил Мэтью, но нагибаться, чтобы рассмотреть получше, не стал. Однако кое-что привлекло его внимание. — На левой руке нет большого пальца!

— Только одной фаланги. И травма, похоже, старая — кость вон как сгладилась. — Грейтхаус осмелился ее потрогать и тут же перенес руку к одной из колотых ран на груди: Мэтью в ужасе решил, что сейчас тот сунет палец в багровеющее отверстие (и это, несомненно, стало бы последней каплей для неподготовленного желудка), но Грейтхаус лишь начертил в воздухе круг. — Лично я вижу только четыре раны, но переворачивать труп, с твоего позволения, не буду. Поверим мистеру Маккаггерсу на слово. — Он убрал руку и поднял на Мэтью глаза, красные, как будто он долго простоял в густом и едком дыму. — Должен сказать, что мне уже доводилось видеть нечто подобное. Утверждать не берусь, но…

Мэтью вскрикнул и резко отшатнулся от края ямы. Глаза у него были размером с тарелки из мастерской Стокли. То ли знойный воздух так покачнулся, то ли из могилы поднимались трупные миазмы, но на долю секунды его посетило странное наважденье: покойника будто сотрясла мелкая дрожь.

— Что такое? — Грейтхаус моментально вскочил на ноги. — Что с тобой?

— Он пошевелился, — прошептал Мэтью.

— Пошевелился? — Грейтхаус на всякий случай обернулся, однако труп лежал неподвижно, как и положено трупу. — Ты спятил?! Он мертвее короля Якова!

Они уставились на труп и тут уж оба ясно увидели, как тело задрожало, будто пробуждаясь от смертного сна. Несмотря на охватившее Мэтью оцепенение, он подметил, что дрожь эта скорее напоминает вибрацию, нежели движение мышц и сухожилий, которые в данном случае давно превратились в студень.

Грейтхаус шагнул к могиле. Мэтью остался на месте, однако различил ужасающий не то шорох, не то хруст, от которого волосы вздыбились на затылке.

Наконец Грейтхаус сообразил, в чем дело, и быстро схватился за лопату, но в этот самый миг из продавленного носа и разинутого рта покойника хлынуло разъяренное полчище светло-рыжих тараканов. Они метались по безглазому лицу и вытекали из ран на груди, словно янтарные капли крови. Видно, насекомых побеспокоило сотрясение тела, когда распарывали простыню, а может, неприятный солнечный жар погнал их прочь из стылого банкетного зала… Теперь Мэтью понял, откуда взялись дырочки в саване.

Грейтхаус начал спешно закидывать яму землей — будто в могиле ему померещились рога выбирающегося из преисподней черта. С трупом теперь можно было не церемониться, ведь душа давно покинула эту погребенную под землей оболочку и отлетела в лучший мир. Мэтью поспешил помочь Грейтхаусу, и вместе они сперва закидали землей лицо — маску из кишащих тараканов, — а затем и тело. Когда над могилой вновь вырос холмик, Грейтхаус отбросил в сторону лопату и молча ушел вниз, к реке. Там он встал на колени у кромки воды и начал умываться, а Мэтью тем временем сел на валун и подставил жаркому солнцу покрывшееся холодным потом лицо.

Когда Грейтхаус вернулся, Мэтью подумал, что тот разом постарел лет на пять: он с трудом волочил ноги, под глазами лежали тени, лицо одрябло. Встав между Мэтью и могилой, он украдкой покосился на холмик — не выползает ли кто оттуда? — едва заметно поежился и присел на камень в нескольких футах от Мэтью.

— Ты молодец, — сказал он.

— Да и вы не оплошали.

— Я ведь хотел ему карманы обыскать.

— Да?..

— Нет. Не очень-то хотел. Да и убийцы его обчистили как пить дать — еще до того, как связали.

— Лиллехорн или Зед тоже наверняка проверили одежду, — сказал Мэтью. — Ну, насколько это было возможно.

— Наверняка, — кивнул Грейтхаус.

Он посмотрел на ворон: те покинули ветви дерева и опять кружили над берегом. Время от времени они пронзительно каркали, словно грабители, которых ограбили.

Мэтью тоже принялся наблюдать за их полетом. Небо теперь казалось скорее белым, нежели светло-голубым, и река приобрела свинцовый оттенок. Зной становился тяжелым и удушливым. На другом берегу реки гулял и гнул деревья сильный ветер, но там, где сидели путники, не было ни дуновения: воздух висел неподвижной пеленой и все еще пах смертью.

Грейтхаус сказал:

— Я видел уже два таких трупа. Оба в Англии. Разумеется, я не уверен, что все именно так и было… Гадать можно сколько угодно: парня могли убить разбойники с большой дороги или разъяренные завсегдатаи трактира, которых он обжулил в карты… Только все эти истории не объяснят, зачем его связали. — Он потер костяшки пальцев и уставился на реку. — Словом, думается мне… мы с миссис Герральд можем знать, чьих это рук дело.

— Вы знаете, кто убийца?!

— Вероятно, мне известен… как бы лучше выразиться? — идейный вдохновитель. Тот, кто придумал и создал эту методу. Он может не присутствовать здесь физически, но в наших краях явно орудуют его последователи.

— Если вы знаете, кто это, нужно сообщить главному констеблю!

— В том-то и вся загвоздка. Я ничего не знаю наверняка. И даже если я пойду к Лиллехорну, едва ли он сможет что-то сделать. — Грейтхаус обратил взгляд на Мэтью. — Профессор Фелл… когда-нибудь слышали об этом человеке?

— Нет. А должен был?

Грейтхаус помотал головой:

— Вряд ли, разве что Натаниел… судья Пауэрс мог упоминать при тебе этого субъекта.

Мэтью в растерянности нахмурил лоб:

— При чем тут судья Пауэрс?

— Натаниел оказался в Нью-Йорке по милости профессора Фелла, — последовал ответ. — Он решил вывезти семью из Англии — ради их же безопасности. В Лондоне у него была своя практика, множество клиентов, однако все это пришлось бросить, поскольку он прогневил профессора Фелла: посадил за решетку его приспешника. Тот, кто перешел дорогу профессору Феллу, не жилец на этом свете. Только за океаном… А впрочем, и тут…

— Значит, профессор Фелл — преступник?

— Преступник! — тихо повторил Грейтхаус с горькой усмешкой, которая быстро исчезла с его лица. — А Лондон — это россыпь убогих хижин. Темза — ручеек. Королева Анна — старушка в красивом резном креслице. Да, профессор Фелл — преступник. Никто не знает его имени и возраста. Никто не знает даже, мужчина «он» или женщина и действительно ли «он» преподает в каком-то учебном заведении или университете. Никто никогда его не видел и не может описать его внешность, но поверь мне на слово: когда сегодня ты смотрел на труп этого юноши, ты видел плод его ума.

Грейтхаус умолк, и Мэтью тоже молчал — ждал продолжения.

— Существует подпольный преступный мир, который тебе и не снился. Даже «Газетт» не под силу его обрисовать. — Взор Грейтхауса потемнел; он был устремлен в пустоту, но, казалось, видел нечто такое, что вызывало страх и омерзение даже в его отважном сердце. — Он есть в Англии и во всей Европе со времен… бог знает с каких времен. Нам известны имена лишь самых отпетых его представителей. Господин Джеки Блю. Братья Тэкер. Огастес Понс. Мадам Чилейни. Эти люди промышляют подлогом, фальшивомонетничеством, кражей государственных и личных бумаг, шантажом, похищениями, поджогами, заказными убийствами — словом, заколачивают деньги всеми правдами и неправдами. На протяжении многих лет они сражались за территории — отвоевывали себе места за столом поближе к жареному поросенку. Эти криминальные междоусобицы были жестоки, кровавы и ровным счетом ничего им не давали. Однако в последнее время все стало меняться. Лет пятнадцать назад появился профессор Фелл; откуда — мы не знаем. Коварством, умом и немалой кровью он сумел объединить враждующих уголовников в эдакий криминальный парламент.

Мэтью по-прежнему молчал. Он весь превратился в слух.

— Как именно Феллу удалось стать их главарем — неизвестно. У нас есть информанты, но поступающие от них сведения ненадежны. Птички то и дело исчезают из клеток — совершенно, казалось бы, надежных и хорошо запертых. Первого запихнули в сундук и бросили в трюм корабля, направлявшегося в Абердин. Вторую мы нашли в мешке с камнями на дне реки Черуэлл — точнее, какой-то незадачливый купальщик нашел, спустя месяц после ее бесследного исчезновения. Ты уже знаешь, как выглядели трупы…

— Множественные ножевые ранения, — сообразил Мэтью, — нанесенные клинками разных форм и размеров.

— Мужчине досталось двадцать шесть ударов, женщине — двадцать два. Обоим проломили череп. И связали за спиной руки. Убийцы хотели, чтобы жертв рано или поздно нашли: таким образом они демонстрировали свою силу. У нас есть теория…

Грейтхаус умолк, не решаясь продолжать, и Мэтью сказал:

— Хотелось бы ее услышать.

— Теорию предложила миссис Герральд. Она обратила внимание, что жертв кололи спереди и сзади, но всегда выше пояса. Она думает, что Фелл придумал такое наказание для обидчиков и ослушников: прогонять их через строй палачей, каждый из которых наносит жертве удар. Возможно, перед началом действа происходит нечто вроде суда. Человека, обвиненного в нарушении кодекса чести или молчания, прогоняют через строй, а перед самой смертью проламывают ему череп. Весьма действенный способ заручиться верностью всех членов группировки, как считаешь?

Мэтью ничего не сказал.

— А может, никакого строя нет, — продолжал Грейтхаус. — Нарушителя просто загоняют в комнату, и все набрасываются на него, как дикие псы. Но зачем тогда путы на руках? Видимо, предполагается, что жертва должна из последних сил бежать — или ковылять, — сознавая, что спасения нет и что смерть будет медленной и мучительной, сколько бы раз ни пришлось пройти по дьявольскому коридору. — Лицо Грейтхауса исказила гримаса отвращения: он словно воочию увидел освещенное факелами подземелье, где отблески пламени играют на острых клинках и одна-единственная тень мечется, моля о пощаде, среди множества других теней. — Разумеется, должны быть и другие жертвы, просто их тела пока не найдены или уничтожены. А может, Фелл еще только приступил к исполнению своей задумки — созданию криминальной империи, которая охватит все континенты. Акулы помельче — тоже, впрочем, по-своему смертоносные — собрались под началом большой акулы и вот приплыли сюда, в эту реку, чтобы скормить рыбам этого юношу… за что? За ослушание? За отказ кланяться и лизать им сапоги? Не знаю… Возможно, его убили за какой-нибудь пустяк — просто в назиданье остальным, для острастки.

Грейтхаус отер рот тыльной стороной кисти и ссутулился. Какое-то время он молчал; вороны в небе каркали все тише. Наконец он сказал: «Ладно, идем отсюда» — и с этими словами молча зашагал прочь.

На обратном пути через сад Мэтью, несший грязные лопаты, спросил:

— Вы ведь не знаете этого наверняка? Ну, что Фелл перебрался через океан. Сами же сказали: того парня могли убить и разбойники.

— Верно, сказал. И я действительно не могу утверждать, что все так и было. Я лишь делюсь с тобой своими соображениями: все это очень похоже на дело рук профессора Фелла, на его месть, и, даже если он сам пока сюда не добрался, кто-то уже вовсю практикует его… методы, так сказать.

На краю сада Грейтхаус остановился и поймал Мэтью за рукав:

— Никому пока ни слова о профессоре Фелле, хорошо? Это должно остаться между нами.

— Хорошо.

— Мы знали, что рано или поздно Фелл или его приспешники доберутся до колоний. Отчасти поэтому миссис Герральд и решила обосноваться в Нью-Йорке. Я должен был быть готов к стремительному развитию событий, но разве к такому подготовишься…

Выражение лица у Грейтхауса вновь переменилось. Всего несколько минут назад, когда они сидели у могилы, он казался совершенно подавленным и бледным как простыня, однако теперь кровь понемногу начала приливать к его лицу, а в глазах загорелся прежний ретивый огонек. Мэтью невольно порадовался этому возвращению.

— В понедельник я поеду в город и запрошу в ратуше карту здешних владений, — заявил Грейтхаус. — Узнаю, кому принадлежат земли к северу от фермы ван Хюллига. Да, тело действительно могло принести с другого берега реки, но надо с чего-то начать.

Они воспользовались предложением Ормонда и как следует смыли с рук и лица трупный смрад. Впрочем, мыло им нужно было главным образом для того, чтобы как следует забить носы терпким дегтярным ароматом. Грейтхаус поблагодарил фермера за помощь и дал ему несколько мелких монет. Перед тем как сесть на коня, он достал из седельной сумки коричневую бутылочку бренди, откупорил ее и сперва протянул Мэтью — в любой другой день от глотка этой ядреной жидкости у того вспыхнуло бы все нутро, но сегодня он ощутил лишь слабое тепло. Грейтхаус основательно приложился к бутылке — тоже с целью выкурить пару-тройку демонов, по-видимому, — и затем прыгнул в седло.

Обратный путь до имения миссис Герральд прошел в тишине. Мэтью, как ни странно, почуял в собственных руках и коленях необычайную уверенность, и хотя Брыкун время от времени возмущенно ржал, ему тоже явно пришлась по душе крепкая рука наездника. Мэтью решил, что все самое страшное на сегодня с ним уже случилось. Даже если Брыкун надумает взбрыкнуть — плевать. Пора этой кляче уяснить, кто тут хозяин.

Мэтью заметил одну странность в поведении Грейтхауса, однако решил оставить это наблюдение при себе. Учитель то и дело оборачивался и бросал за спину мимолетный настороженный взгляд — словно хотел убедиться, что в этом солнечном пекле и клубах дорожной пыли их не преследует гнусная тварь, подобная гидре, ощетинившейся сотнями голов, рук и ножей.

Он явно недоговаривает, думал Мэтью, подмечая, как Грейтхаус косится на дорогу. Это еще не вся история. Есть тут какая-то зловещая — возможно, глубоко личная — тайна, которую Грейтхаус решил держать при себе и скрепил путами не менее прочными, чем веревка убийцы. Но время этой тайны пока не пришло.