Прежде чем Мэтью мог претворить в жизнь свои планы — пообедать в «Галопе» и устроить себе, невзирая на намечающиеся протесты по случаю Указа о чистых улицах, спокойный выходной, — ему предстояло еще одно важное дело.

Он много думал, как рассказать Джону Файву о ночной вылазке преподобного Уэйда, но по-прежнему ничего не придумал. Каждый шаг приближал его к кузнице мастера Росса, а решение все не находилось. Конечно, нельзя ждать, пока Джон Файв сам к нему придет — тот доверился ему, попросил о помощи, и Мэтью согласился эту помощь оказать. Это обязывает его вовремя сообщить Файву о своих открытиях, но… разве это открытия? Да, он видел, как священник рыдает под окнами заведения мадам Блоссом, — и о чем же это говорит? Мэтью понимал: порой между тем, что видно глазу, и тем, что за этим кроется, лежит огромная пропасть.

Он ступил в гнетущий зной кузницы, обнаружил Джона Файва за привычным делом и позвал его на улицу. Тот вновь повторил обряд с выпрашиванием нескольких минут у мастера Росса, после чего Мэтью и Джон вышли на то же место, где стояли во вторник утром.

— Итак, — начал Джон Файв, увидев, что его приятель медлит. — Ты за ним проследил?

— Да.

— Ночка, конечно, выдалась ужасная. Особенно для Осли.

— Согласен, — кивнул Мэтью.

Они немного помолчали. Мимо по тротуару шли прохожие. Проехала подвода с зерном, пробежали с обручем и палочкой двое мальчишек.

— Ты мне расскажешь или нет? — не выдержал Джон.

Мэтью наконец решился:

— Нет.

— Это еще почему? — хмуро спросил Джон.

— Я узнал, где он был. Но не уверен, что именно туда он ходит каждый вечер. Пока рано говорить, что я там видел.

— Ты разве не понял, что дело очень серьезное?

— Конечно понял! Поэтому мне и нужно еще время.

— Время? — Джон Файв призадумался. — Хочешь сказать, ты снова за ним пойдешь?

— Да, — ответил Мэтью. — Хочу убедиться, что он отправится туда же. Если так и случится… Я должен буду с ним поговорить. А дальше он, вероятно, сам расскажет все тебе или Констанции.

Джон озадаченно провел рукой по волосам:

— Стало быть, все плохо.

— Я пока не понимаю, плохо или хорошо. Мои наблюдения ни о чем не говорят, поэтому я лучше воздержусь от догадок. — Мэтью понял, что Джон Файв ждет от него хоть какой-нибудь зацепки, повода для надежды, и потому сказал: — Сегодня, вероятно, выйдет Указ о чистых улицах. Трактиры закроют рано, вокруг будет много констеблей. Вряд ли преподобный Уэйд станет разгуливать по ночам, пока указ не отменят, а когда это произойдет — никому не известно.

— Может, гулять он и не пойдет, — кивнул Джон, — но его беда от этого сама собой не разрешится.

— Полагаю, тут ты совершенно прав. Однако на сегодняшний день мы ничего не можем с этим поделать.

— Хорошо, — удрученно ответил Джон Файв. — То есть плохо, конечно, но по-другому, видно, никак.

Мэтью согласился с другом, пожелал ему хорошего дня и стремительно зашагал по улице в сторону конюшни Тобиаса Вайнкупа. Там он сказал, что завтра в шесть тридцать утра придет за Сьюви. Перспектива субботней тренировки с Хадсоном Грейтхаусом его не радовала, но тут он, по крайней мере, знал, чего ждать.

До обеда оставалось еще одно дельце, на которое его подвигнул рассказ вдовы Шервин про жительницу Голден-Хилла, среди богатых домов коего стоял и красно-кирпичный особняк Девериков. Едва ли Лиллехорн подробно расспрашивал семью Пеннфорда, вдову Эстер и сына Роберта о том, как у покойного обстояли дела на работе. Пусть они и жили рядом, Лиллехорны и Деверики были слеплены из разного теста. Мэтью рассудил, что если и есть некая связь между жертвами Масочника — Годвином, Девериком, а теперь и Осли (кто бы мог подумать!), — то искать ее следует в области коммерции. Возможно, он глубоко заблуждается… В самом деле, ну какие общие дела могут быть у директора сиротского приюта — заядлого картежника — и состоятельного торгового маклера, проложившего себе путь наверх прямиком из лондонских подворотен? И уж тем более какое отношение к ним имеет выдающийся и всеми любимый врач?

Мэтью намеревался — как сказал бы Маккаггерс — сделать пробный выстрел. Он зашагал на север, в сторону квартала под названием Голден-Хилл, где на Голден-Хилл-стрит между Краун- и Фейр-стрит стояли в окружении пышных садов богатые дворцы и особняки.

Приближаясь к этой улице роскоши, он обогнул фермерскую телегу с живыми свиньями и поднял взгляд на возвышающийся впереди холм. Пускай под ногами богачей с Голден-Хилл-стрит лежала простая утоптанная земля, зато в домах проживал весь цвет нью-йоркского высшего общества. И что это были за дома! Двухэтажные, с затейливой архитектурой, из красного, белого и желтого кирпича, благородного камня кремовых и серых оттенков, с балкончиками, террасами, куполами и окнами граненого стекла, глядящими в разные стороны света на порт, город и леса, они как будто отмечали все, что происходило и еще произойдет в истории и будущем Нью-Йорка. Вне всяких сомнений, здесь жили семьи, внесшие огромный вклад в процветание города и справедливо вознагражденные за свою деятельность и финансовую смелость. Все, кроме Лиллехорна, разумеется, который обитал в самом маленьком домишке на западном конце улицы. Деньги ему достались от свекра, однако городские аристократы не спешили гнать главного констебля из своих рядов, ведь из него получился замечательный мальчик на побегушках.

Улицы здесь были выметены и постоянно очищались от неприятных куч навоза, с коими приходилось мириться рядовым горожанам. Раскидистые деревья приглашали побездельничать в прохладной сени там, где бездельников не терпели, а геометрически выверенные сады с пышными цветочными клумбами насыщали воздух дивными ароматами — быть может, чересчур дивными для носов, привыкших к запахам корабельной смолы и жареных колбасок в том царившем внизу хаосе, что у простых смертных назывался жизнью.

Мэтью продвигался по тротуару на восток, то и дело ныряя в тень и вновь выныривая на яркое солнце. Все вокруг казалось сдержанным, тихим, чопорным, и чудилось, будто из мраморных залов доносится едва слышное тиканье напольных часов с маятником, что задолго до рождения Мэтью отсчитывали время для сновавших из комнаты в комнату слуг. При всей своей природной назойливости и умению проникать туда, где его не ждали, Мэтью несколько оторопел при виде этих дворцов. Безусловно, он бывал на Голден-Хилл-стрит уже не раз, но лишь мимоходом. Сейчас же ему предстояло приблизиться к двери, снятой с какого-нибудь шотландского замка, и — подумать только! — постучать в нее. Капитаны складов, генералы сахарных заводов, герцоги кредитных учреждений, бароны работорговли, графы лесопилок, принцы недвижимости, императоры доков — все они жили здесь, где трава была зелена, а гравий подъездных дорожек блестящ и бел, как первые зубы младенца.

Мэтью прошел вдоль пятифутового кованого забора с острыми пиками и увидел простую железную табличку с фамилией «Деверик». Путь на дорожку из песчаника, ведущую к парадной двери, преграждала калитка, однако она оказалась не заперта. Мэтью отметил, как бесшумно она открылась, пуская его во владения: он-то почти ждал возмущенного визга. Мэтью прошагал по дорожке и очутился под изящным голубым навесом крыльца. Одолев шесть ступеней, он потянулся к медному дверному молотку и… замешкался. В конце концов, он простой секретарь, какое право он имеет беспокоить Девериков? Это ведь дело главного констебля, не так ли? По долгу службы Лиллехорн обязан найти и поймать Масочника.

Да-да, все это так. Но Мэтью уже имел возможность наблюдать, как мыслит главный констебль — квадратными кругами и круглыми квадратами. Если ждать, пока он изловит Масочника, никакая «Уховертка», выходи она хоть ежедневно, не поспеет за убийствами. Нет, таинственную связь между врачом, маклером и попечителем приюта под силу раскрыть только Мэтью. Вдобавок новое обстоятельство зудело в мозгу надоедливым комаром: куда подевался блокнот Осли?

Он собрал в кулак всю силу воли, крепко ухватился за дверной молоток и дал хозяевам понять, что им нанес визит Мэтью Корбетт.

Дверь открыли почти сразу. На Мэтью воззрилась грозная, худая и жилистая женщина в сером платье с кружевным воротничком под горло, лет сорока. У нее были светлые волосы пепельного оттенка, убранные в строгий пучок, и глубоко посаженные карие глаза. Она молча осмотрела Мэтью, задержав взгляд на пятне от эля, и явно осталась самого скверного мнения обо всем, что увидела, начиная от шрама на лбу и заканчивая потертостями на башмаках.

— Я бы хотел поговорить с мистером Девериком, если можно, — сказал Мэтью.

— Фот как! Мистерр Деферик, — заговорила женщина с сильным иностранным акцентом, не то австрийским, не то прусским, словом, староевропейским, — скончался. Ефо будутт хоронить сефодня ф тфа часа дня.

— Нет-нет, я имел в виду мистера Деверика-младшего, — поправился Мэтью.

— Этто нефосмошно. До сфиданья. — Она начала было закрывать дверь, но Мэтью подставил руку и не дал ей это сделать.

— Позвольте узнать почему?

— Мистерра Деферика нет дома. Мне есть запрещено гофорить.

— Гретель, кто там? — раздался голос у нее за спиной.

— Это Мэтью Корбетт! — тут же нашелся он, да только крик вышел слишком громкий для этих мест: Гретель посмотрела на него так, словно намеревалась пнуть его в самую мягкую точку отполированным до блеска черным сапогом. — Можно вас на минутку?

— Моей матери нет дома, — ответил Роберт, все еще не показываясь на глаза.

— Я ему гофорить, сссэр! — практически выплюнула экономка в лицо незваному гостю.

— А я и не с ней хотел побеседовать, с вами, — упорствовал Мэтью. — Насчет… — он помедлил, подбирая слова, — убийства вашего отца.

Гретель испепеляюще смотрела на гостя и ждала, что скажет Роберт. Так и не дождавшись от него ответа, она повторила: «До сфиданья» — и начала закрывать дверь с такой силой, будто задумала сломать Мэтью локоть, посмей он ей мешать.

— Впусти его. — В дальнем конце прохладного темного коридора замаячила тень Роберта.

— Мне не посфолено…

— Я позволяю. Впусти его.

Гретель едва заметно опустила голову (ее глаза при этом по-прежнему пылали) и открыла дверь. Мэтью прошел мимо нее в дом, отчасти ожидая пинка под зад, и наконец увидел Роберта: тот шагал ему навстречу по темному паркетному полу.

Мэтью протянул руку, Роберт ее пожал.

— Прошу прощения, что беспокою в такой… — (Входная дверь довольно громко хлопнула, и Гретель проскользнула мимо них в коридор.) — В день, когда вам совсем не до разговоров. Но спасибо, что уделили время.

— У меня лишь несколько минут. Матери нет дома.

Мэтью не нашелся, что сказать, и только кивнул. На Роберте были безукоризненный черный сюртук, жилет, накрахмаленная белая сорочка и галстух. Каштановые кудри он аккуратно причесал, однако лицо его вблизи казалось очень бледным, цвета мела, а взгляд серых глаз — отстраненным и затуманенным. Он заметно постарел с того собрания в ратуше. Жестокое убийство отца высосало из него все юные соки; впрочем, Мэтью слышал, что дух восемнадцатилетнего Роберта давно сокрушен тяжелой отцовской рукой.

— Пройдите в гостиную. Сюда, — сказал Роберт.

Мэтью прошел за ним в просторную комнату с высоким сводчатым потолком и камином черного мрамора, обрамленным двумя греческими богинями с древними амфорами на головах. На полу лежал кроваво-красный ковер с золотыми кругами, стены были обшиты лакированным темным деревом. Мебель — письменный стол, стулья, восьмиугольный столик на львиных лапах — вся была старомодная, из глянцевитого черного дерева, кроме стоявшего у камина диванчика с красной тканевой обивкой. Гостиная, по-видимому, занимала всю правую сторону дома, поскольку одно ее окно выходило на Голден-Хилл-стрит, а второе — в цветущий сад с белыми статуями и декоративным прудиком. Одна эта комната вмещала столько роскоши, что у Мэтью на секунду перехватило дыхание: да он за всю жизнь не заработает даже на один такой камин, в котором можно при желании жечь деревья целиком. Впрочем, можно-то можно, только за какой надобностью? Для обогрева комнат вполне хватает сосновых сучьев, а все что сверх того — расточительство, не более… Однако гостиная и весь этот дом в самом деле заслуживали восхищения, и благоговейное выражение на лице Мэтью наверняка не ушло от взора Роберта. Он виновато кашлянул и произнес:

— Право, это всего лишь комната. — Затем указал рукой на стул. — Присаживайтесь.

Мэтью осторожно сел, будто опасаясь, что стул может его укусить за плебейское происхождение.

Роберт тоже сел к письменному столу и потер лоб, пытаясь очистить разум перед разговором.

Когда Мэтью уже придумал, с чего начать, Роберт — взгляд его по-прежнему был затуманен — вдруг сказал:

— Вы нашли моего отца.

— Нет, не совсем так. То есть я был на месте преступления, но первыми…

— Что это у вас? Свежий номер?

— Да. Хотите взглянуть? — Мэтью встал и положил «Уховертку» на бювар, затем вернулся на свое место.

Роберт некоторое время читал статью, посвященную смерти отца. Выражение лица его притом не менялось, точнее, на нем и вовсе не было никакого выражения — лишь едва наметилась в уголках рта печаль. Закончив чтение, он перевернул лист.

— Мистер Григсби мне говорил, что газета выйдет сегодня. Предыдущий номер мне очень понравился. — Роберт покосился на Мэтью и вновь отвел взгляд. — Как я понял, минувшей ночью произошло очередное убийство. Утром я слышал разговор матушки с мистером Поллардом.

— С Поллардом? Он приходил сюда утром?

— К ней приходил. Он наш адвокат.

— И они вместе куда-то ушли?

— Да, в ратушу. Там намечалось какое-то собрание, сказал мистер Поллард. Касательно трактиров и Указа о чистых улицах. Как я понял, лорд Корнбери хочет пораньше закрывать трактиры именно из-за недавних убийств?

— Да.

— Мистер Поллард сказал маме, что ей следует присутствовать на собрании. Только пусть наденет траурное платье — дабы дать лорду Корнбери понять, что даже она, вдова убитого, понимает, как важно не мешать работе трактиров и не рушить заведенный в городе порядок вещей. Для нас это большие деньги.

— О да, — кивнул Мэтью.

На письменном столе лежало несколько конвертов и голубое стеклянное пресс-папье в виде шара. Роберт взял в руки шар и заглянул в него, словно надеялся что-то там найти.

— Отец часто говорил, что нам приносит прибыль каждая зажженная в трактире свеча, каждый выпитый стакан вина. А еще — каждая разбитая чашка или тарелка. — Он поглядел на Мэтью поверх стеклянного шара. — Как я сказал, это большие деньги.

— Полагаю, на одних субботних ночах можно нажить целое состояние.

— Но дело это непростое, — продолжал Роберт, словно беседуя сам с собой. — Нужно выбить лучшую цену на товары. Договариваться с поставщиками, следить за движением грузов. Что-то приходится везти из-за моря. За складами тоже нужен присмотр. Постоянные инвентаризации, осмотр винных бочек. Отбор скота, разделка туш… Все требует внимания. По щелчку пальцев ничего не происходит.

— Безусловно, — сказал Мэтью. Он терпеливо наблюдал, куда выведет Роберта эта дорожка.

Юный Деверик молча вертел в руках стеклянное пресс-папье.

— Отец, — наконец сказал он, — был человеком действия. Он сам всего добился, никто ему не помогал, никогда. И он никогда ни о чем не просил. Просто делал все сам. Это ли не повод для гордости?

— Безусловно, повод.

— Кроме того, он был умным человеком, — продолжал Роберт уже чуть резче. — Хотя никакого образования не получил. Решительно никакого. Он… часто говорил… что его всему научили городские улицы и рынки. Своего отца он не знал, а о матери почти ничего не помнил… только какую-то женщину в тесной каморке, которая без конца пила. Пьянство ее и сгубило. Мистеру Деверику нелегко пришлось, ой как нелегко. Однако все это — его заслуга. — Роберт кивнул, глаза его казались такими же стеклянными, как и пресс-папье. — Да, он был умным человеком. И мне кажется, он был прав… Коммерция мне не по зубам. Я вам про это рассказывал?

— Нет, — ответил Мэтью.

— Да, он всегда прямо говорил, что думает. Не то чтобы он был злой… Нет, он просто… Человек действия. Такие люди — вымирающий вид, считает матушка. И вот пожалуйста, он умер!

Мимолетная, ужасная улыбка мелькнула на лице Роберта, однако в глазах его стояли слезы неизбывной печали.

Мэтью вдруг осознал, что гостиная уже не кажется ему такой просторной, как несколько минут назад. Кругом чудилось какое-то жуткое движение: сводчатый потолок будто начал опускаться, а камин разинул эбеновую пасть. Свет на улице померк и отдалился.

— О!.. — Роберт озадаченно поднес руку к правой щеке. — Простите, я заговариваюсь. Виноват.

Мэтью молчал, однако минута откровенности на этом закончилась. Роберт отложил стеклянный шар и обратил на Мэтью вопросительный взгляд красных глаз.

— Сссэр? — В дверях стояла Гретель. — Я фам софетую попрросить госстя уйти.

— Да все хорошо, Гретель. Правда. Я тут просто несу всякую чепуху, верно, мистер Корбетт?

— Мы только беседуем, — кивнул Мэтью.

Гретель не удостоила его даже презрительного взгляда.

— Миссис Деферик не посфоляла мне…

— Мамы здесь нет, — осадил ее Роберт. От того, как голос его дрогнул на последнем слове, Мэтью невольно поморщился. На белых щеках Роберта вспыхнули красные пятна. — Поскольку отец погиб, а матери в данный момент дома нет, я здесь главный! Понимаете вы это или нет?!

Гретель молчала и равнодушно смотрела на него.

— Оставьте нас, — проронил Роберт. Голос его ослаб, плечи ссутулились, словно он потратил все силы на отстаивание своих прав.

Она едва заметно кивнула:

— Как скашшете. — С этими словами она, подобно парящему призраку, удалилась.

— Я не хотел вас беспокоить, — начал было Мэтью.

— Да вы и не беспокоите! Что же, ко мне никто не может прийти?! — Роберт осекся и усилием воли подавил в себе вспышку гнева. — Прошу прощения. Неделя выдалась ужасная, не обессудьте…

— Конечно, конечно.

— Не обращайте внимания на Гретель. Она много лет работает у нас экономкой и возомнила себя тут главной. Может, так оно и есть… Но когда я последний раз справлялся, фамилия моя по-прежнему была Деверик и дом еще принадлежал мне, поэтому — нет, вы ничуть меня не побеспокоили.

Мэтью решил, что настала пора задать Роберту вопросы, а то как бы вдова Деверик не вернулась домой и не узнала, что сын принимает гостей без ее «посфоления».

— Я не отниму у вас много времени. Знаю, вам сегодня предстоит непростое дело, многое вас тяготит, но позвольте задать такой вопрос: могла ли быть какая-то связь между доктором Годвином, вашим отцом и Эбеном Осли?

— Нет, — тут же ответил Роберт. — Никакой связи.

— Прошу вас обдумать мои слова. Иногда не все так очевидно. К примеру, не имел ли ваш отец обыкновения — вы уж простите мне такую бестактность — посещать трактиры и играть там в карты или кости?

— Никогда. — Опять-таки Роберт ответил моментально и очень решительно.

— Ваш отец не увлекался азартными играми?

— Он их презирал. Считал, что только дураки могут так глупо разбрасываться деньгами.

— Понятно. — Кажется, на этом тема была исчерпана и версию следовало отмести, но Мэтью невольно задумался, что сказал бы покойный о своих молодых адвокатах, весьма падких на азарт. — Ваш отец посещал доктора Годвина? Как врача или, быть может, приятеля?

— Нашу семью уже много лет пользует доктор Эдмондс. Кроме того, моя мать терпеть не могла Годвина.

— Вот как? Можно узнать почему?

— Да это же всем известно, — ответил Роберт.

— Всем, кроме меня, как видно. — Мэтью терпеливо улыбнулся.

— Из-за дамочек, что живут в доме Полли Блоссом.

— Положим, я в курсе, что за дамы там живут. А при чем здесь доктор Годвин?

Роберт, раздраженный твердолобостью Корбетта, всплеснул руками:

— Мама говорит, всем известно, что доктор Годвин лечит проституток. Лечил то есть. Она и на милю его к себе не подпустила бы.

— Хмм… — задумчиво протянул Мэтью.

Он не знал, что доктор Годвин врачевал девиц Полли Блоссом, что, впрочем, неудивительно: с чего бы такая тема могла сама собой возникнуть при разговоре? Между тем стоило иметь это обстоятельство в виду.

— Если вы теперь задумали спросить, не захаживал ли мой отец сам к Полли Блоссом, так я вам сразу отвечу: нет и еще раз нет! — воскликнул Роберт с некоторой даже заносчивостью. — Быть может, отношения моих отца и матери не были воплощением страстолюбия, но они хранили верность друг другу. Да ведь и не бывает на свете идеальных семей!

— Разумеется, — поддакнул Мэтью, и минуту-другую это слово провисело в воздухе. Наконец Мэтью осмелился спросить: — Правильно ли я понял, что дело отца достанется не вам?

Взгляд Роберта вновь стал рассеянным и отстраненным.

— Вчера утром отправили письмо моему брату Томасу, который живет в Лондоне. Полагаю, он приедет сюда в октябре.

— А до октября кто будет всем заниматься?

— Мама говорит, у нас очень способные управляющие. Они возьмут на себя все дела. В августе я вернусь в университет, а осенью уже приедет Томас. Знаете, меня, вообще-то, к этому готовили. Вроде как. Я получаю образование в области коммерции. Но отец говорил… — Роберт помедлил и стиснул зубы. — Отец говорил… сколько бы я ни учился, чего-то мне не хватает. Какая ирония, верно? — Он улыбнулся, однако его измученное, полное горечи лицо при этом больше напоминало маску трагедии, нежели комедии. — Сколько ночей я просидел над книгами, какие оценки получал… лишь бы порадовать отца… и мать… обоих… а получил вот это. Мне «чего-то не хватает»! О да, он всегда метко выражался. Например, в прошлом месяце я разбирался с поставщиком говядины, который нас обсчитал. Отец сказал, что я его недостаточно припугнул. Следовало вонзить кинжал и прокрутить, чтобы этот человек отныне и навсегда запомнил имя Девериков. Коммерция на этом зиждется, понимаете? На власти и на страхе. Мы идем по головам тех, кто под нами, а они идут по головам других, и так до самого низа… где под ногами букашки да улитки хрустят. И так будет всегда.

— Вашему отцу показалось, что вы недостаточно сурово обошлись с мошенником?

— Он всегда говорил, что коммерция — это война, а коммерсант — воин. И если кто-то осмелится бросить тебе вызов, его надлежит сокрушить. Иначе нельзя. — Роберт поморгал. — В университете этому не научат. И никакие оценки… никакие почетные степени… здесь не помогут. Такое нельзя вложить в душу, с этим нужно родиться.

— Вы описываете человека, который, вероятно, нажил себе немало врагов.

— Безусловно. Но в основном то были лондонские конкуренты. Я вам уже говорил, что здесь у него конкурентов не было. — (С улицы донесся цокот копыт. Мэтью увидел, что у тротуара остановился черный экипаж.) — Мама вернулась, — молвил Роберт.

С какой-то сверхъестественной скоростью Гретель вылетела из дома и устремилась к экипажу миссис Деверик. Намерение у нее могло быть только одно, рассудил Мэтью, — устроить ему выволочку. Что же теперь делать? Бежать, поджав хвост, или принять участь спокойно, как подобает джентльмену? Впрочем, вариант с бегством тут же и отпал: только Мэтью поднялся и вышел из гостиной, на пороге возникли миссис Деверик и Джоплин Поллард, а за их спинами едва ли не плевалась, сгорая от ярости и нетерпения, экономка.

— Я ему гофорить! — умудрилась прошипеть Гретель, хотя ни одного «с» не было в ее словах. — Грубиян! Нахал!

— А вот и он собственной персоной, — произнес Поллард, сухо улыбаясь одними лишь губами. — Здравствуйте, мистер Корбетт. Уже уходите?

— Уже ухожу, мистер Поллард.

Однако не успел Мэтью выскочить за дверь, как путь ему преградила грозная фигура в черном траурном платье и шляпе с черной вуалеткой. Обойти ее оказалось непростой задачей — точнее, невыполнимой. Миссис Деверик встала между Мэтью и внешним миром. Одна рука ее в черной перчатке взлетела к самому лицу юноши, и тот, словно по мановению ведьмовского жезла, моментально врос в землю.

— Минуточку, — тихо молвила Эстер Деверик ледяным, точно январский мороз, голосом. — Что вы здесь делаете в день нашей скорби?

Мэтью принялся лихорадочно рыться в голове в поисках ответа, но так ничего и не нашел. Гретель за спиной Джоплина Полларда злорадно усмехалась.

— Мама? — Роберт сделал шаг вперед. — Мистер Корбетт любезно принес нам свежий номер газеты. — Он поднял правую руку, и в ней оказался номер «Уховертки».

— У меня уже есть один. — Миссис Деверик подняла левую руку, и в ней тоже оказался номер «Уховертки». — Кто-нибудь объяснит мне, кто этот молодой человек?

— Его зовут Мэтью Корбетт, — откликнулся Джоплин Поллард. — Это секретарь мирового судьи Пауэрса.

— Зекретарь! — прокаркала Гретель.

— Именно его имя упомянуто в статье, — продолжил Поллард. — Не далее как час назад вы сами изъявляли желание с ним побеседовать. Вот и он, к вашим услугам.

— Как удобно.

Женщина подняла вуаль. Ее узкие темно-карие глаза, тонкие, нарисованные карандашом брови и белое лицо с высокими скулами наводили на мысль о насекомом… быть может, о самке богомола из тех, что съедают своих самцов после спаривания. Волосы — высокую массу твердых кудряшек, — казалось, залили индийскими чернилами, такие они были неестественно-черные. Или это парик?.. Сама вдова оказалась худой и миниатюрной женщиной с тонкой, утянутой по последней моде талией, что не очень-то вязалось с ее возрастом (миссис Деверик было лет пятьдесят, пятьдесят пять, то есть на несколько лет меньше, чем ее покойному супругу). Однако держалась она столь царственно и высокомерно, а пышное ее платье занимало столько места, что прошмыгнуть мимо вдовы по коридору представлялось совершенно невозможным. Мэтью оставалось лишь надеяться, что она сама изволит выпустить его на свободу. Но она не изволила.

— Я вас спросила, что вы здесь делаете. Закройте дверь, мистер Поллард.

Грохнула дверь — бах!

— Отвечайте, — приказала миссис Деверик.

Мэтью пришлось сперва прокашляться. Он прямо чувствовал, что все взгляды устремлены на него.

— Прошу прощения за беспокойство, мадам. Я… я хотел ответить, что просто проходил мимо, но это неправда. Я пришел побеседовать с вашим сыном насчет убийства мистера Деверика, задать несколько вопросов…

— Сейчас не время, Корбетт, — предостерег его Поллард.

— Я разве просила вас вмешиваться, сэр? — Взгляд узких темных глаз охлестнул Полларда, точно кнутом, и сразу вернулся к Мэтью. — А по какому праву вы проводите эти так называемые «беседы»? Кто вам отдал такое поручение? Печатник? Главный констебль? Говорите же! Или у вас язык отсох?

У Мэтью немного подогнулись колени, однако он взял себя в руки и сказал:

— Я это делаю по собственному желанию, мадам. Я поставил себе целью выяснить, кто убил доктора Годвина, вашего супруга и Эбена Осли, и намерен приложить к этому все свои силы.

— Забыл вас предупредить, — вставил Поллард, — что мистер Корбетт носит репутацию «гуся лапчатого», как его назвали бы в менее вежливом обществе. Умение хитрить, громко кричать и пускать пыль в глаза превосходят его хороший вкус.

— Я в состоянии сама определить, какой у человека вкус, — последовал весьма язвительный ответ. — Мистер Корбетт, а почему вы вообще решили взяться за дело? В городе для оных целей есть главный констебль. Откуда такая самонадеянность?

— В том-то и дело: надеяться я могу лишь на себя. Судя по моему опыту и наблюдениям, мистер Лиллехорн не способен найти даже горшок у себя под кроватью, не то что убийцу.

Поллард возвел очи горе. Хозяйка дома меж тем никак не прокомментировала услышанное.

— Я считаю, всех жертв что-то связывало, — спешно добавил Мэтью, пока присутствие духа не покинуло его вновь. — Мне кажется, Масочник не просто сумасшедший, а коварный и вполне здравомыслящий убийца — если убийство вообще можно назвать деянием здравомыслящего человека, — который вкладывает в свои поступки некий посыл. Разгадав этот посыл, я, вероятно, смогу и снять маску с Масочника, однако не обещаю, что до тех пор он не совершит новых преступлений. Правильно ли я понял, что сегодня вступает в силу Указ о чистых улицах?

Миссис Деверик по-прежнему молчала. За нее ответил Поллард:

— Да, трактиры закроются в восемь часов вечера. А комендантский час начинается с половины девятого. Мы, разумеется, еще поборемся с этим указом. Я убежден, что рано или поздно ненужное бремя будет снято с…

— Поберегите свой язык до суда, — осадила адвоката миссис Деверик, не спуская пристального взгляда с Мэтью. — Почему я о вас ничего не знаю?

— Мы вращаемся в разных кругах, — ответил Мэтью с легким учтивым поклоном.

— И что вы надеетесь этим добиться? Денег? Славы? А… — Едва заметный огонек затеплился в ее холодных глазах, а тонкие поджатые губы растянулись в легкой улыбке. — Вы, верно, надумали прищучить Лиллехорна?

— Я никого не хочу прищучить. Моя цель — раскрыть это дело, и только.

Еще не договорив, Мэтью почувствовал укол острого ножичка правды. Да, пожалуй, он все-таки хотел «прищучить» главного констебля, как метко и едко выразилась вдова. А точнее, показать всему городу, что Лиллехорн — никчемный болван, да к тому же наверняка взяточник.

— Не верю, — ответила миссис Деверик, и слова ее повисли в воздухе.

Затем она склонила голову набок, будто заметила у себя в саду новое растение и теперь его изучала, пытаясь определить, то ли это красивый редкий цветок, то ли злостный сорняк. Поллард было вновь подал голос, однако миссис Деверик едва заметным движением указательного пальца закрыла ему рот.

Наконец она спокойно и тихо обратилась к Мэтью:

— В происходящем меня более всего раздражают три вещи. Первое: я вынуждена терпеть в своем доме непрошеного гостя. Второе: мне претит теория о том, что покойный мой супруг имел какое-либо отношение к двум недостойным господам, чьи имена вы сейчас упомянули. А третье: меня оскорбляет сам факт проживания на нашей улице Мод Лиллехорн — плебейки, строящей из себя аристократку. — Миссис Деверик на миг умолкла и, кажется, впервые за весь разговор моргнула. — Допустим, на первое я еще готова закрыть глаза, поскольку мотивы ваши заслуживают одобрения. Касательно второго я тоже могу дать вам поблажку и списать это на ваше любопытство. Что же до третьего… Я заплачу вам десять шиллингов, если вы раскроете личность Масочника до того, как будет совершено очередное убийство.

— Что? — Поллард охнул, словно ему крепко врезали под дых.

— Покуда Указ о чистых улицах действует, семья Деверик каждую ночь теряет деньги. — Вдова по-прежнему обращалась исключительно к Мэтью. — Я полностью с вами согласна, сложившаяся ситуация не по зубам нашему главному констеблю. И я с удовольствием посмотрю, как ему, а следовательно, и его жене утрет нос светлоголовый секретарь мирового судьи. Насколько светлоголовый — это нам еще предстоит узнать. Посему мне бы хотелось, чтобы это произошло до того, как у лорда Корнбери появятся новые причины продлить действие указа. Я предлагаю вам за это десять шиллингов и не сомневаюсь, что эту сумму одобрил бы мой супруг, царствие ему небесное.

Поллард начал:

— Мадам, с вашего позволения, я настоятельно советую не…

— Время советов кончилось. Пришло время решительных действий. Полагаю, этот молодой человек сумеет спасти положение. — Она повернулась к Полларду. — Мой муж умер, сэр, и не воскреснет, как Лазарь. До приезда Томаса всем распоряжаюсь я. — Роберта, стоявшего в нескольких футах от нее, вдова даже не упомянула. — Итак, мистер Корбетт, десять шиллингов. Беретесь ли вы найти убийцу, пока он не нанес новый удар?

Десять шиллингов… Немыслимые деньги. Мэтью никогда в жизни столько не предлагали. Быть может, ему это снится?..

— Берусь, — конечно же, сказал он.

— Если Масочник совершит новое убийство, вы не получите ни гроша. Если дело раскроет главный констебль, вы не получите ни гроша. Если преступника изобличит любой другой человек, вы…

— Не получу ни гроша, я понял, — договорил за нее Мэтью.

— Прекрасно. И вот что. Я должна узнать первой. Не ради отмщения, не по какой-то иной богопротивной причине, но… Если трех жертв Масочника действительно что-то связывает, я хочу узнать об этом прежде, чем мистер Григсби вывалит все на потребу публике.

— Прошу меня простить, — заговорил Мэтью, — но у меня складывается впечатление… как бы это лучше сказать… что у вас есть повод для опасений?..

— Мой муж был человек скрытный, — ответила миссис Деверик. — Такой уж характер. А теперь прошу вас уйти, мне нужно отдохнуть перед похоронами.

— Позволите ли вернуться в более подходящий час и задать вам несколько вопросов? Вам и вашему сыну?

— Можете записать свои вопросы и передать их нам через мистера Полларда. Мы все обдумаем.

«Означает ли это, что ответите?» — подумалось Мэтью, однако перечить хозяйке дома он не решился.

— Хорошо.

— Ну, всего доброго. И удачной охоты. — После сего немногословного прощания она прошествовала мимо, шелестя твердыми юбками и накрахмаленными кружевами, и пальцем поманила за собою Роберта.

Когда Мэтью выходил на улицу через дверь, которую перед ним широко раскрыла Гретель, его поймал за руку Поллард:

— Подождите меня минутку, подвезу. Я все равно возвращаюсь в контору.

— Нет, спасибо, — отказался Мэтью. — Мне лучше думается на ходу.

Он покинул дом, и дверь за его спиною хлопнула громко и решительно, будто закрываясь навсегда. Да и пускай. Мэтью стремительно вышел на солнце, прошагал мимо ожидающего экипажа с кучером и направился на запад по Голден-Хилл-стрит в сторону Бродвея.

Ему пришло в голову любопытное: сложится у него с бюро «Герральд» или нет, он только что получил свой первый заказ.