Я рано принялся возиться на камбузе, оба гостя наверняка еще спали. Я даже удивился, когда появился Мейер. Он прошел по задней палубе и тихо постучал в запертую дверь салона. Я вышел и впустил его.

— Запираешь двери? А зачем?

— Затем же, зачем встал вчера вечером и закрыл на яхте все, что можно, после того как ты отрубился. Я вдруг подумал, не остался ли кто-нибудь на мосту — убедиться, что она не выплывет. Вряд ли, конечно. Но и запереться невелика работа.

— Мейер, а где ты был?

— Да так, утренняя разминка. Вид с моста. Три километра туда, три обратно. Нагулял аппетит для шести яиц на завтрак. Хотел проверить кое-какие догадки.

— А именно?

— Судя по звуку, они, похоже, уехали в сторону Майами. Я проверил следы шин. Они свернули на встречную полосу на мосту, чтобы избавиться от своего нежного груза. След от торможения. И потом те же следы там, где они газанули и встали на свою полосу. Они останавливались почти в самом конце моста, и в середине он основательно приподнят, так что с того места, где они остановились, нельзя увидеть дорогу сзади. Но с верхней точки подъема открывается отличный обзор километров на пять в южном направлении. А с того места, где они ее сбросили, видно километра на два вперед. У них были выключены фары, так что никто, кто ехал из Маратона, не мог их заметить, когда они встали не на ту полосу. Но им нужно было в этом убедиться. Поэтому я прошел дальше, метров двести к югу от моста, там достаточно места, чтобы припарковать машину и оглядеться. Шины примяли траву. — Он достал из кармана рубашки длинный окурок сигары, не менее семи сантиметров, в папиросной бумаге. Положил на свою огромную ладонь, потыкал толстым волосатым пальцем. — Помнишь, вчера около восьми был сильный дождь? Так вот, это под дождь не попало. Неплохая находка, а? Я его нашел там, у самых кустов, его выбросили из машины. Не думаю, что с шоссе его можно так далеко забросить. И потом, такой длинный обычно не выбрасывают. Только в том случае, если закуриваешь, чтобы успокоить нервишки, а потом кто-то говорит: «Поехали!» — и минуту спустя тебе придется перебрасывать девчонку через перила моста. Тогда и приходится выбросить хорошую сигару. Отличные зубы, Трэвис. Большие резцы. Сильно вдавленные отметины будут заметны и после того, как окурок высохнет. Так что, будь добр, уважь престарелого экономиста и спрячь его куда-нибудь в надежное местечко. Может, один из нас еще встретится с этим типом.

Он снова аккуратно завернул окурок и отдал мне.

— Что-нибудь еще, инспектор?

— Ах да. Прикинувшись ничего не ведающим туристом, я поинтересовался у старичка-прохожего насчет глубины. Всюду, кроме главного пролета, не больше метра при низкой воде. Исключение составляет лишь омут, где мы удили, там прилив устраивает настоящий водоворот. Метров пятнадцать в диаметре и пять — девять метров в глубину. Местные жители знают об этом и очень осторожно ведут периодическую подрубку столбов моста. Над главным пролетом парапет значительно выше, слишком высокий, чтобы перекидывать девушку. Так что либо человек с сигарой, либо тот парень, что запускал двигатель, либо третий, если таковой был, хорошо знает все эти обстоятельства. На самом деле, милый мой, там, внизу, может оказаться несколько бетонных блоков с пустыми петлями проволоки. Когда крабы и прочие твари, питающиеся падалью, объедают мясо, связки перетираются, и скелет распадается на отдельные части. Тонкие кости икр выпадают из петель, как только съедена ступня, но к тому времени, думаю, это уже все равно. Мы могли бы обнаружить целый юго-восточный склад лишних шлюх. Таковы фатальные последствия не одной темной ночи, а, мой мальчик? Ты только представь себе, последний медленный танец при погружении в ледяную пустоту и тьму, распущенные волосы плавают вокруг, и бессмысленные взмахи ручек, и медленно покачиваются от подводного течения холодные бедра, и…

— Мейер! Может, в восемь утра не стоит, а?

— Просто я страшно голоден, и это усиливает мое поэтическое воображение. Трэвис, приятель дорогой, тебе что, нехорошо?

— Да, стало как-то не по себе на минутку. Видишь ли, Мейер, я-то там был. Там черным-черно. И когда я запустил руку в волосы, чтобы поднять ее, у нее хватило сил дотянуться и обхватить руками мое запястье, мягко так, словно это делает больной ребенок. Не схвати она меня за руку, я бы не продержался там столько, сколько потребовалось, чтобы отвязать ее. Да, Мейер, там глубоко и темно. И не особо приятно.

— Я иногда впадаю в вульгарность. Извини. У нас еще осталась хотя бы одна сладкая луковка, чтобы покрошить в мою яичницу из шести яиц?

Мы допивали по второй чашке кофе, когда услышали, как она включает воду наверху. Вскоре она появилась в дверях камбуза в черных брюках и белой блузке с кружевной отделкой. Мы сидели в кабинке при камбузе.

— Доброе утро, Мейер и Макги, — сказала она. — Если здесь, на яхте, действительно нет другой женщины, то один из вас — просто золото, что постирал белье.

— Всегда к вашим услугам, мисс Доу, — объявил Мейер.

Потом встал.

— Садитесь сюда, милочка. Напротив Макги. Владельцы яхты ждут, стоя на четвереньках. Я и шеф-повар и прачка. Но подождите, настанет и ваш черед. Сперва горячий черный кофе?

— Будьте добры. — Она, с трудом сгибаясь, влезла в кабинку и сморщилась, усаживаясь.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Так, словно кто-то пытался сломать мне спину.

Ставя перед ней кофе, Мейер сказал:

— И за это тоже можете меня поблагодарить. Я вас положил ничком на сиденье и, выбивая воздух из легких, каждый раз чувствовал ребра. Но я был достаточно осторожен, чтобы не сломать их.

Утренний свет заиграл на ее лице, когда она уселась напротив. Расчесанные до блеска волосы были распущены, две темные волнистые пряди, обрамлявшие чудный овал лица, свешивались вперед всякий раз, когда она наклоняла голову, поднося к губам чашку. Она аккуратно подкрасила губы, воспользовавшись помадой из гостиничного пакета. Нижняя часть лица была довольно вытянутой и бледной. Посредине лба пробегала горизонтальная морщинка, дважды выгибавшаяся над полукружьями бровей. И чуть более глубокая поперечная линия на тонкой шее. На коже, цвета слоновой кости, там, где она была туго натянута на высокие восточные скулы, выделялись поры, но больше никаких следов и отметин, если не считать маленького шрама в виде звездочки на щеке. Меня поразил цвет ее глаз при дневном свете. От солнца зрачки сузились. Радужные оболочки оказались вовсе не такими темными, как мне показалось вначале. Они были желтовато-коричневыми, чуть-чуть темнее янтаря, с крохотными зелеными точечками вокруг зрачков. Типично азиатские толстые верхние веки да мешочки под глазами, напоминавшие о недавней близости к смерти. Она взглянула на меня через стол и приняла восхищение с тем профессиональным отсутствием всякого интереса, с каким смотрят в объектив кинозвезды, читая при этом текст с телесуфлера.

— А в остальном как? — спросил я.

Она чуть приподняла плечи, потом опустила:

— Я прекрасно спала. Вам, ребята, придется ответить на некоторые вопросы. Где мы?

— Стоим на якоре в Маратоне.

— А вчера вечером, после того как я отключилась, не пошли ли вы, милые мальчики, вопить и трезвонить, хвастаясь собутыльничкам, что за диво из моря выловили? — Она говорила мягко, но губы подрагивали.

Мейер улыбнулся:

— Не знаю уж, как Макги на это отреагирует, но лично я нахожу такие подозрения оскорбительными. Сколько вам яиц?

— Уф… два. И прикройте ненадолго.

— А как насчет кусочка соленой рыбки? И еще ломтика лучшей хомстедовской мускусной дыни?

— Да… Да, будьте добры. Мистер Мейер?

— Просто Мейер.

— Хорошо, Мейер. Извините, что я это сказала. Просто мне уже мерещится.

— Извиняю, — сказал Мейер. — Мы вопили, милая. Выложили все и смылись. Но трезвонить — это никогда.

Он обслужил ее и долил нам обоим кофе, потом пристроился рядом со мной.

— Я даже не знаю, как вы меня спасли, — сказала она.

Мейер ей объяснил, как мы там оказались, что видели и слышали и кто что сделал. Пока он объяснял, она ела настолько жадно, насколько позволяли хорошие манеры, поглядывая время от времени то на меня, то на Мейера.

— Макги там проторчал достаточно долго, чтобы у меня кровь заледенела в жилах, — сказал Мейер. — Знаю точно, что не меньше двух минут.

Она смотрела на меня, глаза сузились. Она размышляла о чем-то, но мне не удалось прочесть по ее лицу о чем именно. Я сказал:

— Когда я до вас добрался, то понял, что вы живы. Так что единственное, что мне оставалось, если я хотел вас спасти, это распутать провод, оставаясь как можно дольше под водой.

— А вы слышали, как уехала машина?

— Вы еще и дна не успели коснуться.

Ее тарелка опустела. Она отложила вилку, та слегка звякнула.

— Значит, только мы трое, сидящие здесь, знаем, что я жива. Правильно?

— Правильно, — сказал Мейер. — Наши планы до того, как вы… э-э, простите, свалились нам на голову, состояли в том, чтобы отплыть сегодня утром в Майами. Хотите отправиться с нами?

Она пожала плечами:

— А почему бы нет?

— Похоже, милочка, — сказал Мейер, — что вчера вечером вас кто-то активно невзлюбил.

— Это вопрос?

— Только в том случае, если вы захотите на него ответить. Мы не собираемся особо любопытствовать. Так что вам нет никакой необходимости отвечать. Скажите нам только то, что считаете нужным, или вообще ничего не говорите.

— Ему… одному из них — их там было двое, — ему это не понравилось. Он хотел как-нибудь обойтись без этого, так что ничего бы не случилось. Но он знал, и я знала, что мы зашли уже слишком далеко, так что уже не свернуть. Я страшно испугалась. Не смерти, нет. Когда рискуешь и проигрываешь, так и должно быть. Что ему больше всего не понравилось, так это то, что ему велели сделать это мучительно. Он считал, это нехорошо. И это то, чего я так боялась — умереть в муках. Оказаться в воде и не иметь ни малейшего шанса что-либо предпринять, задержать дыхание и продержаться там, на дне, так долго, как только смогу. Я его шепотом попросила вырубить меня до того. Он знает как. Я думала, он согласится. Он мог это сделать, чтобы Ма… чтобы другой ничего не услышал. Но потом они остановились, и он выволок меня, и провод так больно врезался, а потом он сбросил меня. Я поняла, что он и не собирался облегчить хоть немного…

Она сделала паузу, и во взгляде мелькнуло жестокое удовлетворение.

— Я набрала побольше воздуха, чтобы заорать во всю мочь, но потом поняла, что если не издам ни звука, то тот, другой, решит, что Терри врезал-таки мне по горлу перед тем, как вышвырнуть, и ему придется доложить об этом, и тогда для Терри наступит тяжелое времечко. Я уж точно должна была устроить ему это, поэтому даже не пикнула, и это… Мне кажется, это немного меня отвлекло от всего прочего, и, по меньшей мере, когда я попала на дно, мои легкие были полны воздуха, вместо того чтобы истратить его на вопли. Смешно, что это могло иметь какое-то значение.

— И по-видимому, имело, — сказал Мейер. — Именно потому, что вы вошли в воду без единого звука, я и решил, что кто-то пытается избавиться от тела. Хорошо, что Трэвис тут же нырнул.

— Боже мой, если они только обнаружат, что кто-то меня вовремя выловил!

Я заметил, что ее всю передернуло. Она нервничала гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд. Ее голос странно не соответствовал бледно-смуглой элегантности. Это было густое, хорошо контролируемое контральто, она металась между напускной вульгарностью и откровенной необдуманностью. Я даже не мог сказать, было ли глупостью или проявлением присутствия духа желание устроить Терри «тяжелое времечко» именно в тот момент, когда ее убивали.

Она удивленно вскинула брови и сказала:

— Знаете, а ведь я вас даже не поблагодарила! Ладно, ребята, спасибо вам. Макги, я должна сказать, нужна недюжинная смелость, чтобы отправиться туда, вниз, за мной, и так благородно совершить это ради кого-то. Я мало помню. Только то, что вокруг темно и страшно, а потом кто-то тронул меня за волосы и стал ощупывать, может, рыба какая приплыла, чтобы съесть. А потом запах рыбы вокруг, и кто-то меня бьет, и вода все вокруг заливает. И вот я здесь. Спасибо вам.

— Не стоит благодарности, — сказал Мейер. — И вот вы здесь, как будто родились заново. Все, что случилось со вчерашней ночи, можно записать в чистую прибыль. Так как вы собираетесь распорядиться второй жизнью?

Этот вопрос, похоже, взволновал ее.

— Понятия не имею! Мне никогда не приходилось такие вещи обдумывать. Мне всегда говорили, что делать, и мне, братцы, лучше было бы слушаться. У меня нет желания обдумывать, что мне следует делать. — Она прикусила губу и взглянула по очереди на каждого из нас, слегка склонив голову. — У вас, ребята, похоже, что-то есть в жизни. Я хочу сказать, эта яхта и все такое, и вы такие крутые. Это не то что съездить на рыбалку — и обратно к жене и работе. У вас что-то происходит, может, я смогу как-нибудь вписаться?

Это было в своем роде трогательно. Семья уехала, оставив домашнего кота проситься и царапаться в новую застекленную дверь.

— Я экономист, милочка, как я уже вам говорил, а Макги тут занимается спасением имущества по контракту.

— Это хуже, чем я думала, — тоскливо произнесла она. — Видимо, все сводится к тому, чтобы снова попасть в лапы этим людям, с которыми я повязана, и они предпримут новую попытку. А они дважды не ошибаются.

— Если хотите получить совет, — сказал Мейер, — мы не сможем вам его дать, не зная, в чем, собственно, состоит проблема, мисс Доу.

— Ванжи, — поправила она. — Хотя бы свое настоящее имя я должна вам сказать, правда? Уменьшительное от Еванжелина. А полное имя вас совсем убьет, честное слово. Еванжелина Бриджит Танака Беллемер. «Беллемер» по-французски означает что-то типа красивого моря. Черт, вот оно, море, в него-то меня и сбросили — в красивое море. Боюсь, мне надо успокоиться и хорошенько все обдумать. Когда мы попадем в Майами? После обеда?

Меня это позабавило.

— Завтра вечером, часов в пять-шесть.

Она явно обрадовалась:

— Хорошо бы через месяц или через год. По крайней мере, у меня больше времени, чем я думала, и мне это здорово поможет.

— Попросите совета, если решите, что он вам нужен, — сказал Мейер. — А сейчас вы достаточно хорошо выглядите, чтобы временно вступить в должность судомойки.

Она так и уставилась на него:

— Вы что, шутите?

— На этом судне, — сказал я, — работают все.

— Я не больно сильна в домашних делах, — пожаловалась она с грустью в голосе, однако смирилась со своей судьбой.

После того как я разобрался со счетами за стоянку и топливо, а Мейер — с удочками, я вывел «Флэш» из дока и уселся перед приборами в рубке, прямо над солярием. Когда мы вышли в пролив, Мейер спустился вниз. Немного погодя Ванжи поднялась ко мне наверх и попросила разрешения посидеть в кресле рядом. Она где-то выкопала мою белую рубашку и накинула поверх чужой блузки, раздобыла забытую кем-то из гостей на яхте соломенную шляпу с остроумными изречениями и гибкими полями, почти метр в диаметре, нашла темные очки. В руке у нее был высокий бокал с чем-то фатально темным, словно холодный кофе.

— Ничего, что я себе выпивку притащила? — спросила она. — Хотите, схожу и вам тоже принесу?

— Попозже, может быть. Вы здесь не перегреетесь?

— Да нет, сейчас совсем неплохо, с ветерком. На меня так солнце действует… Я должна это посмотреть. Знаете, Мейер такой душечка, правда? Я вымыла эту чертову посуду. А он сказал, что она осталась жирной, и я должна перемывать. Я ему ответила, что мы договаривались лишь про один раз, так он там внизу сейчас посуду перемывает. Бог ты мой, теперь я понимаю, почему плыть в Майами так долго. Эта штука действительно ужасно медленная.

— Зато уютная.

— Что здесь здорово, Трэвис, так это действительно шикарная обстановка, все по высшему разряду, и мебель, и все такое. Можно насажать гуляк и грести бабки.

Она помолчала, почти не притрагиваясь к своему напитку. Крохотные глоточки, да и то изредка. Я чувствовал, что она наблюдает за мной, бросая время от времени долгие взгляды из-под темных стекол.

— Слушайте, а этот спасательный бизнес, я так поняла, это как обычное дело. Вы хотите получить контракт, и многие тоже рвутся его заключить, потому что это дает кучу денег. Но любым бизнесом лучше заниматься, когда крыша есть над головой, верно? Я просто тут обдумывала некоторые возможности смягчить этих ребят, чтобы они стали подружелюбнее. Если им захочется, чтобы вы на них поработали, вы могли бы сделать это, наверное, чуть подняв цену.

— Извините, милая. Это не пойдет.

Еще помолчали. Мы проплывали отмель, где штук сорок пеликанов стояли единой группкой. Я ей показал на них, а она сказала:

— Ага. Птицы.

Большинство людей так же слепы, как и Ванжи. Они не находят никакой эстетической ценности в том, что видят.

Мало-помалу содержимое ее бокала уменьшалось. Внезапно она принялась задавать вопросы насчет моего плавучего дома. Я действительно его владелец? И могу куда угодно доплыть? А до Нью-Йорка могу? Иди, может, до Галвестоуна? А я часто им пользуюсь или слишком занят своим спасательным бизнесом? Ведь многие сдают свои яхты внаем на время, чтобы хотя бы частично окупить их, ага? Такая яхта, а вы никогда не задумывались над тем, чтобы превратить ее в настоящую золотую жилу? Что-нибудь типа экскурсий по выходным, чтобы все со вкусом.

Наконец я понял, что у нее на уме. Ей нельзя было рисковать, оставаться в районе Майами. Но если бы я согласился уплыть в другие воды, она помогла бы мне наладить всякие там экскурсии. Взяла бы трех-четырех забавных парнишек, наняла бы повара и горничную, запаслась бы бифштексами и шампанским и предлагала бы экскурсии по выходным для усталых бизнесменов по тысяче долларов с каждого.

— Всего с трех пассажиров уже можно делать не меньше штуки в чистом виде, Макги, уж поверьте мне.

— Пока кто-нибудь нас обоих с моста не сбросит, а, Ванжи?

— Ну, давайте, давайте! Я-то вляпалась кое во что покруче, чем это. Мне следовало бы об этом знать, когда я была самой обыкновенной энергичной девушкой. И надо же мне было дать себя уговорить на… в общем, на другую работу. Большую часть времени я не позволяла себе беспокоиться из-за этого. Но как-то раз одного из простаков угораздило оказаться не таким, как все. И тогда я решила, что ему бы следовало договор заключить получше. А это оказалось так не к месту. И вот… Черт побери, я выпила пару раз и размякла, ну и намекнула о том, что с ним должно случиться. Я могла все дело погубить, всех подставить. Они до него добрались раньше, чем он до закона, вот так вот. А со мной было кончено. Они больше не решались меня использовать, но и не доверяли, опасаясь, что настучу на них, если меня из дела выкинут. Так что оставался единственный выход — это убрать меня вовсе. Я это понимала. Мне кажется, я сорвалась потому, что у меня нервы на пределе были. Когда в таком деле долго участвуешь, тебе начинают сниться эти парни и то, что с ними потом стало. Начинает казаться, что за тобой следят. Если бы я не попыталась вывести этого из игры, он был бы следующим или тот, что после него. Слушай, тебе не подходит идея об экскурсиях, а?

— Нет, Ванжи, спасибо. А в каком деле ты участвовала?

— Если не знаешь, здоровее будешь. Что мне следовало бы сделать, так это настучать на всю компанию. Но это будет ужасно по отношению к двум другим девушкам, которых в это втянули, как меня в свое время. Мне кажется, они тоже рано или поздно сломаются. Да и, помимо всего прочего, законники бы так взбудоражились, что мне еще, чего доброго, не удалось бы и о себе договориться. Когда поднимаешь крышку с горшка с червями, они ведь повсюду расползаются, можешь мне поверить. Я вот о чем думаю: я не была блондинкой с тех пор, как мне семнадцать стукнуло и когда у меня волосы стали сечься и выпадать. У меня есть немного денег, чтобы это сделать. Если они, конечно, лапу не наложили. И еще можно операцию с носом сделать или что-нибудь с глазами, ну, что там делают, чтобы внешность изменить. И еще я слышала, что, если нужные контакты завести, можно потом в Австралии неплохо устроиться. Плохо то, что… у всех нервы сдают.

— Почему?

— Потому что появляется чувство, что все не ладится. Потому что если они меня схватят, то уж отыграются за то, что я их напугала, смывшись. Они еще заставят меня умолять о том, чтобы я снова оказалась там, внизу, под водой, прикрученной к булыжнику.

Появился Мейер и принес мне обычную одиннадцатичасовую бутылочку «Тьюборга». Она обернулась к нему и сказала:

— Вы обиделись, да?

— А должен?

— Наверное, должны были бы. Но со мной вот в чем дело, Мейер. Я пробыла некоторое время в исправительном доме, и мне приходилось там делать всю черную работу. Я поклялась, что никогда в жизни больше этим не займусь, даже если деньги для еды придется на горничную потратить.

Он обошел ее и облокотился на перила. Мы поговорили. Он вежливо спрашивал. Она наконец допила свой бокал, спустилась вниз и вернулась с новым, таким же полным и темным. Я подозревал, что ее нервозность по поводу своего будущего повышала болтливость в беседе со мной. А в начале второго бокала у нее еще больше язык развязался. Она стала пытаться в довольно явной форме шокировать Мейера, чтобы он не воспринимал ее так спокойно и дружелюбно, так что наговорила нам много, выдав кучу зацепок, иногда ложных. Но все равно, соединив все вместе, можно было восстановить последовательную и правдоподобную историю.

Когда она была еще ребенком, ее братья подорвались, играя на гавайском пляже. Выкопали что-то, от чего взлетели на воздух. После войны мать привезла шестилетнюю Ванжи в Штаты. Сама она приехала следом за морским офицером, обещавшим развестись со своей женой и жениться на ней. Офицер ее бросил. Мать устроилась официанткой и обзавелась брутального типа дружком. К тому времени, как Ванжи исполнилось десять, она стала совершенно неуправляемой. Когда ей пригрозили исправительным заведением для малолетних нарушителей, она, не поддаваясь запугиваниям, стала нарушать все правила столь бесстыдно, что они были просто вынуждены отослать ее туда. Когда она пробыла в этом заведении два года, грузовик размазал ее мать по стенке ресторана, где та работала. В тринадцать, выглядя на все восемнадцать, она соблазнила директора, проживавшего в исправительном доме по месту службы, и стала шантажировать его, требуя избавить от работы служанкой, предоставить особую пищу и прочие привилегии. Год спустя кто-то донес об этой ситуации в министерство юстиции штата, и директор, спасая собственную шкуру, вытащил ее оттуда и пристроил на работу девушкой по вызову в районе Вирджиния-Бич. Там из нее повыбили все бунтарские замашки. Она переходила с одной станции на другую и к двадцати четырем годам оказалась девушкой по вызову в Джэксонвилле, зарабатывая больше всех в округе. Два года назад ее втянули в опасную игру, которую она не захотела описывать.

Тогда она многое перенесла. Обстоятельства превратили ее в клубок нервов. Можно прослезиться, представляя себе гавайскую малышку, не понимающую, что же произошло с ее старшим братом, который носил ее раньше на плечах.

«Дутый флэш» шел на северо-восток в полуденном зное. Я снял рубашку и откинулся на спинку кресла, изредка поглядывая на знакомые отметины, положив ноги на штурвал и придерживая его большими пальцами. Спрятав лицо в тени огромной шляпы, мисс Ванжи все говорила своим густым контральто, а рядом преданный слушатель Мейер, опираясь на перила, поглядывал и подбадривал ее.

Она перескакивала с одного времени на другое, порой уходя в сторону фантазии и самообмана. Ее манера говорить менялась от имитации герцогской элегантности до клинической недоразвитости. Постепенно в повествовании заполнились все графы, как проявляется рисунок, когда гравер сделает десять тысяч крохотных углублений на ледяной тарелке. Наверно, какой-нибудь профессор социальной психологии отдал бы все свои шансы получить степень в обмен на полную запись этого бессвязного пересказа. Поначалу было довольно интересно. Мне кажется, любому нормальному человеку любопытно узнать о внутренней структуре организованной проституции, об опасностях, которых следует избегать, об откупах, о механизме поиска клиентов и способах вытягивания дополнительной платы, если удается хорошенько зацепиться.

Но со временем она стала повторяться и весьма наскучила. Слишком детальное описание мебели в апартаментах домов свиданий или гардероба девушки. Жизнь рабочего, роющего туннель под рекой, кажется увлекательной, пока не приходится выслушать подробное описание каждой лопаты гравия. И поэтому, когда Мейер отправился готовить обед, а она, решив, что, наверно, получила слишком большую дозу солнца, последовала за ним, воцарившаяся тишина была как нельзя кстати.

Я молча раздумывал, к какой категории ее отнести. Двенадцать лет подобной работы лишили ее какой бы то ни было надежды на спасение. И хотя я был крайне далек от нелепой мысли проявить сентиментальность или романтизировать шлюху, тем не менее я все же уважал определенную силу духа, которой обладала Ванжи. Она не разревелась перед лицом смерти. Она не шелохнулась и не издала ни звука, когда мы вынимали крючки у нее из ноги. Она рванула прочь от самого края смерти с потрясающей жизнестойкостью. Ее болтливость казалась лишь симптомом пережитого потрясения. Немного я знавал женщин, способных перемахнуть через такие ужасы.

Я почувствовал, что горжусь ею. Эта реакция была столь неестественной, что даже озадачивала. Я попытался докопаться до ее источника. Я вспомнил, как проговорил однажды всю ночь напролет с чертовски способным хирургом. В какой-то момент нашей ночной беседы он заговорил об одном из тех, кого отправил обратно сквозь Большие Ворота, когда и не имел права ожидать, что это получится.

— Они становятся твоими родственниками, — сказал он. — Твоими детьми. Тебе хочется, чтобы все у них было хорошо, потому что они получили эту жизнь от тебя. И ты хочешь, чтобы они хорошо ею воспользовались. И когда они в дерьме копаются, растрачивая то, что дал им ты, чувствуешь себя несчастным. А когда они ее используют как надо, чувствуешь себя великолепно. Может, потому, что, для поддержания своеобразного баланса, они должны добиться того, чего достигли бы другие, те, которых ты потерял черт знает почему.

Я знал, что рисковал ради спасения человека, крепко цепляющегося за жизнь. И мне нужно было верить, что у нее хватит силы духа и твердости, чтобы выбраться.