Перед самым отбоем санитары разогнали больных по палатам и принялись раздавать таблетки. Я думал, что с лекарствами все будет как в известной песне — «А медикаментов груды, мы в унитаз, кто не дурак». Но медицинский персонал своё дело знал на «отлично», и попытки увильнуть от приема лекарств, были заведомо обречены на провал. Более-менее безобидным таблетки просто совали в руку, тут же вручая стакан воды, и тщательно проверяли рот после завершения процедуры глотания. С наиболее хитрыми поступали еще проще: таблетки толкли в ступке и засыпали в рот порошком, тут же обильно заливая его водой.

Потом санитары перешли в следующую палату, а у нас выключили свет и закрыли дверь.

Длинный-предлинный день наконец закончился и в окна палаты с любопытством заглянула темнота. Психи продолжали бубнить, решая свои повседневные сверхважные проблемы, а для меня щелчок выключателя словно отключил на несколько секунд защитную оболочку, и я вдруг как-то особенно трезво вспомнил о своей проблеме, что привела меня сюда. В красках, деталях и всеми своими версиями дальнейшего развития событий. На фоне нынешнего моего положения, когда в любой момент вблизи моей кровати могло появиться агрессивное человеческое существо без внутренних тормозов и без малейшего страха ответственности за свои поступки, даже самый настоящий бандит мне наверное показался бы добрым человеком, чутким и снисходительным.

Совершенно некстати вспомнилось, с каким жадным блеском в глазах меня разглядывали несколько аборигенов. А ведь им ничего не стоит бесшумно подкрасться и сделать всё, что им заблагорассудится.

Страх заставил напряженно вслушиваться в каждый шорох. Поэтому я довольно отчетливо слышал, что в разных углах идут свои собственные разговоры. Но все они касались одной единственной темы, очевидно, исключительно волновавшей всё население палаты — секса. И было в этом страстном обсуждении, складывающегося из множества жадных голосов столько животной похотливой энергии, что я внутренне содрогнулся, не в силах принять и осознать, что создания по соседству со мной, такие же люди из плоти и крови, пусть и слегка утратившие контроль над собой. В темноте меня окружала, истекающая тяжелыми звериными инстинктами, биомасса, во много раз более опасная, чем стая хищных зверей или стихийное бедствие.

Я судорожно протянул руку к тумбочке и крепко-накрепко зажал в руке что-то тяжелое и ребристое, готовясь без раздумий размозжить первое же склизкое щупальце, которое хотя бы попробует появитсья рядом со мной.

Не знаю, сколько прошло времени в немыслимо напряжении. Разговоры в палате постепенно стихали, сменяясь храпом и тяжелым сипением. Но даже когда последний хриплый шёпот стих, я не мог расслабиться и долго лежал с открытыми глазами, лишь положив на пол ребристый предмет.

За окном теперь отчетливо виднелся уличный фонарь, бессильно сопротивляющийся навалившейся мгле. Ему тоже было одиноко и страшно, он тоже хотел спать и боялся закрыть глаза, ему тоже приходилось нести свой крест без надежды на спасение.

Глядя на своего товарища по несчастью, я забылся чутким тревожным сном.

Сквозь дрёму я слышал, как ритмично скрипели сетки панцирных коек, как с облегчением вздыхали мои соседи поп палате, как кто-то встал по нужде и опрокинул ведро с парашей, немедленно наполнив палату удушающей вонью. Но окончательно я так и не проснулся. То ли потому, что любому психическому напряжению наступает предел, за которым наступает отупляющее безразличие, то ли от того, что за окном качался на ветру одинокий фонарь, которому было ничуть не лучше, чем мне.