Артем опустил на грудь руку с письмом. Сколько раз за эту неделю читал и перечитывал он помятые листики из ученической тетради в косую линейку? Читал, перечитывал, вспоминал…

Кажется, это было в начале октября. Не ко времени ливанули дожди — косые, зыбучие. Трое суток трактористы отсиживались в щелявом вагончике, продуваемом из конца в конец гнилым, полынно-горьким ознобным ветром. Вылезали в туманно-хлюпкую мокрядь только по необходимости. В двух шагах от прочерневшего, исхлестанного дождями вагончика свободно можно было завязнуть по колено в чавкающей липкой грязище.

Доедали последние заплесневевшие ковриги двухнедельной выпечки. Кипятили мутную дождевую воду в котелке, соорудив посреди вагончика, как пещерные жители, самодельный таганок. На дрова пришлось изрубить двухъярусный топчан.

Согревались обжигающим кипятком, бурлившим белым ключом, рассказывали по очереди отчаянно веселые небывальщины.

А потом как-то вдруг в ночь раззвездило. Спелые, по кулаку, звезды усыпали весь до жути неоглядный небосвод. От пронзительно-трепетного сияния было светло даже на земле.

— На ясную погодку потянуло, мужики! — сказал, зябко ежась, угрюмо-молчаливый парень, все эти трое суток мертвецки проспавший на верхней полке.

Наутро из-за стеклянно-пустой светлоты горизонта выкатился преогромный, будто по заказу выкованный, раскаленный диск.

Коротышка Ватрушкин, известный на весь совхоз зубоскал, глядя на восход, ликующе загорланил, воздев к небу грязные свои пятерни:

— Светило, ты ли?

И вот в тот как раз брызжущий солнцем нежаркий денек, кажется, к обеду, когда злые, изголодавшиеся парни сушили на скрюченных колючих будыльях татарника постиранное кое-как бельишко, с центральной усадьбы и приползла оказия с продуктами. Гусеничный трактор, меся твердеющую грязь по чуть обдутой ветром дороге, притащил на прицепе долгожданный фургончик. Но из фургона, кроме подслеповатого завхоза со старомодным пенсне на породистом носу, выпорхнула еще и рыжая девчонка в ватнике с чужого плеча. На ногах у нее алели босоножки.

— Ты что, дочка, к тетке на пончики прикатила? — подозрительно ласково спросил Ватрушкин растерявшуюся девчушку, сразу же, едва она спрыгнула на землю, по щиколотки завязшую в грязи. И, обернувшись к загоготавшим парням, сбившимся в кучу, неунывающий коротышка озорно подмигнул нахальными своими глазищами. — Признавайся, честной народ, чья это крошка?

— Хватит тебе зубы щерить, обормот! — проворчал, пыхтя и отдуваясь, тщедушный завхоз, волоком таща из фургончика мешок с картошкой. — Это я вам подмогу привез. Вместо того летуна… Приветствуйте и трепещите перед женским существом: Маргарита Сидорина!

Прощелыга Ватрушкин и тут с издевкой простонал:

— Крошка Марго! Подойди ко мне, малютка, и я прижму тебя к своей пылкой груди!

Бледнея, девчурка с ужасом в остановившихся глазах озиралась на гогочущих, улюлюкающих парней.

— Перестаньте, необразованные неучи! — Завхоз попытался утихомирить расходившихся ребят. — Мы в свое время ручки у женщин целовали. Ручки целовали и священным огнем…

Вдруг у этого странного чудака свалилось с носа пенсне. И он замолк, моргая безволосыми веками, тщетно пытаясь поймать ускользающую шпагатину с дрожащими стеклышками.

— Мы тебе вот что предписываем, очкарик, — загорланил, выходя вперед, угрюмый парень с недобрыми глазами, с завидным усердием проспавший всю непогоду. — Забирай свою крошку назад. У нас пока тут детсада не открывали!

И снова заржали одичавшие вконец жилистые эти молодцы.

Тогда-то вот, грубо толкнув разошедшегося парня, твердо встал на его место Артем. И веско отчеканил:

— Кто вздумает… ну хоть раз пикнуть, словом задеть эту Сидорину… со мной будет иметь приятный разговор. Потому как она теперь моя сменщица.

Парни сразу притихли. А молчун, глубоко засунув в карманы руки, с равнодушным видом направился к вагончику, что-то насвистывая.

Подняв на Артема ничего не видящие от слез глаза, Крошка Марго попыталась было заговорить, но не могла вымолвить и слова.

Спокойный же с виду Артем, как бы ничего не замечая, взял девчушку за руку и повел к фургону. По дороге спросил:

— Вещички-то у тебя есть какие?

— Е-есть, — не сразу сказала Крошка Марго. — У меня саквояж с бельем и… зонтик еще.

— Не густо, — хмыкнул Артем. — А как насчет сапог?

Девчонка мотнула головой.

— Ладно уж, сапогами для начала я тебя своими обеспечу. У меня выходные есть. А потом что-нибудь придумаем. — Артем помолчал. — И еще, кроме сапог, мой тебе совет в придачу: держись гордо. Губы бантиком, а хвост трубой!

…Артем снова перебрал странички бесхитростного письмеца. Какое надо иметь сердце, чтобы через эти вот торопливые каракули заразить другого своим волнением? Кто скажет, какое?

И он еще долго лежал недвижно, то заглядывая в самые отдаленные уголки кладовой памяти, то раздумывая над своим, нерадостным настоящим, то стремительно уносясь в будущее. Оно, это Артемово будущее, рисовалось ему труднопроходимым, порожистым, с полыхающими восходами и упруго бьющим в грудь ветром. Он, русский парень, не привык к путям протоптанным и легким!

Тут Артемовы глаза остановились на ершистом чертенке, удобно расположившемся в развилке березового сучка над кроватью. Казалось, плутоватый бесенок уже давно исподтишка лукаво подсматривает за Артемом.

— Приветик, малыш! — сказал весело Артем, по-приятельски подмигивая. — Какие новости в преисподней? В самом главном Черном доме? Надеюсь, меня там еще не ждут?

Хитрущий дьяволенок, как и всегда, отделался молчанием. Многозначительным молчанием.

— Н-да, — обескураженно протянул Артем. Помолчав, с вызовом прибавил, потрясая кулаком: — Можешь передать в свою чертову канцелярию: без боя я не сдамся! И вообще я не собираюсь еще покидать эту грешную… и такую хорошую землю!

Наконец Артем, не торопясь, перегнул вдвое тетрадочные листы и, так же не торопясь, вложил их в конверт с видиком на благодатно-тишайший заливчик, по которому плавали нагулявшие жирок тупоносые кряквы.

Когда он сунул письмо в книгу, лежавшую на табурете в окружении пузырьков и пакетиков с лекарствами, в избу вошла сухопарая, вся какая-то гнутая старуха. Толстая клетчатая шаль, свисавшая с плеч до колен, не могла скрыть угловатости ее нескладной фигуры.

Вошедшая истово, с поклоном перекрестилась в передний угол на портрет бородатого старца с непокорно вскинутой головой и пронзительно-сверлящим вопрошающим взглядом — великого Толстого. А выпрямившись, степенно огляделась по сторонам.

— С миром тебя, племянничек! — зычным голосом протрубила старуха. Ее совиные глаза, встретясь с настороженными глазами Артема, блаженно затеплились, будто скудные лампадки. — Чай, тетку-то родную не совсем еще запамятовал?

И она сбросила с головы тяжелую шаль.

— Здравствуйте… тетушка, — не сразу сказал Артем, узнавая в пожилой крепколицей женщине старшую материну сестру. Тут он и вспомнил, кстати, как зовут ее. — Снимайте пальто, тетка Аксинья.

— Нет уж, племянничек, разоблачаться мне не с руки. Я к тебе на мимолетный часок, — все так же зычно продолжала пришедшая. — Давно, по осени еще прослышала: возвернулся, мол, Артем, покойной Аринушки сынок… Возвернулся не при здоровье, а навестить-то… сам знаешь: снега какие были. Ни проехать, ни пройтить.

Тяжело ступая, тетка прошла к подтопку. Чуть придвинула к постели табуретку и опустилась на нее, по-мужски положив на колени мосластые, крупные руки.

Артем никогда не испытывал ни малейшей приязни к тетке Аксинье. Кажется, и мать его, такая несхожая характером со своей родней, не питала большой любви к «няняке» Аксинье. Редко наезжала к бедной сестрице хозяйственная Аксинья, еще реже наведывалась в Жигульцы Аринушка. Артем же бывал в Жигульцах лишь дважды. Раз мальцом он ездил с матерью в родное ее село на свадьбу. Тетка Аксинья выдавала замуж дочь — такую же сухопарую, несуразную, как и она сама, девку. А второй раз — уже парнем, за полгода до призыва в армию.

В то лето тетка Аксинья по соседству со своим пятистенником ставила второй дом — для сына, колхозного зоотехника, собиравшегося жениться. Прижимистая Аксинья скликала в Жигульцы всю трудоспособную родню в помощь двум ледащим, по дешевке нанятым плотникам. Пришлось поехать на подмогу и матери (отец с Артемом целыми днями пропадали в питомнике).

А спустя недели полторы в Жигульцах случилась большая беда. Сорвавшимся со сруба последним, верхним бревном был насмерть убит Аксиньин муж — бессловесный, не приметный ничем человек — и тяжело зашиблена Артемова мать. Мать пролежала в больнице около месяца, но лучше ей не стало. Она просила лишь об одном: «Отвезите меня домой, дома мне, я знаю, полегчает».

Через два месяца матери не стало.

На тетку Аксинью, невозмутимо-спокойную и властную, приехавшую в Тайнинку на похороны сестры, ни отец, ни Артем не могли смотреть без душевного содрогания. Вот с тех-то пор Артем и не встречался ни разу со своей на удивленье неистребимой временем теткой.

А она, прочно утвердившись на застонавшем табурете, не теряла зря времени. Колючим, цепким, осудительным взглядом ощупывая все, что попадалось на глаза, с притворным вздохом процедила:

— Чтой-то, племянничек, не узрела… не узрела чтой-то богатствий, тобой привезенных.

— Богатствий? — удивился Артем. — Каких это?

— Неужели ты зазря спину гнул на этих, прости меня, владычица, пустопорожних землях? — Аксинья всплеснула руками. — Выходит, ты, касатик, за спасибочко болезню там себе неизлечимую нажил! Кому ты, калека ледащий, теперь такой-то нужен?

Артему вдруг стало жарко. Он откинул с груди, заходившей ходуном, одеяло. И мельком подумал, не без отвращения глядя на корявые, прямо-таки железные теткины руки: «А такие лапы, не дрогнув, задушат кого угодно».

— Что же ты молчишь, касатик родненький? — уже сладненько пропела гостья. — А я так рвалась к тебе, так рвалась! На попутной машине с Миколкой примыкалась. Сыночек-то меня будет ждать у магазину… дочке пьянину покупает. — Совиные глаза Аксиньи снова умильно замаслились. — У этого моего Миколки… чай, не забыл брата? Это ему тогда мы дом-то ставили… не дом, скажу тебе, а полная сахарная чаша. По коврам ходють, даром что не велика должность зоотехника.

И Аксинья выжидательно поджала жесткие землистые губы.

«Даже не верится, чтобы мать и эта… карга были от одних родителей, — думал в это время Артем, совсем не зная, как ему дальше продолжать разговор с теткой. Да и стоило ли вести его? — Они всю жизнь были разные: ненасытно жадная, жестокосердная Аксинья и веселая, добрая мать. Родные сестры — чужие друг другу люди».

Артем подавил вздох.

— Не думай себе: бесчувственная тетка! — закачала головой Аксинья. — Разве не понимаю: близок локоть у молодца, да не достанешь. Теперь бы, поди, на аркане тебя, племянничек, не затащили в худые те земли. Вот умные люди, учись, никогда не рвутся… ни туда, ни на стройки разные надрывные. Эх-хе-хе, горюшко ты мое! И кто, спроси, во всем виноватый? Да бестолковый твой голодранец, отец. Аринушка, кровинка родная, всю жизнь с ним бедовала, и ты вот тож… некому было образумить, научить парня копеечку к копеечке сколачивать.

— Верно, некому, — в тон тетке жалостливо протянул Артем, пряча под приопущенными веками озорно блеснувшие глаза.

— Чай, вот сердце бы вынула да тебе, племянничек, отдала, — захныкала Аксинья, поднося к сухим глазам кулак. — И как теперь жить-то собираешься, горемыка? — Она наклонилась слегка вперед. — И эта, приживалка-то… и надо ж было ему, бестолковому твоему отцу, хомут на шею вещать! Об этой трещотке толкую… твоей нареченной сестрице. Как она, не забрюхатела еще? Хе-хе-хе… дело у обоих у вас молодое. Ноги, мне сказывали, не ходють у тебя. Ноги-то ногами, а кровь-то, кровь свое берет.

— За Степаниду не советую тужить, тетушка. Девушка она честная, — спокойно, необыкновенно спокойно проговорил Артем. — А насчет моих ног… набрехали вам. Ходят ноги. Это я на днях простыл малость.

И Артем, сбросив с себя одеяло, молодцевато приподнялся и сразу опустил ноги в стоявшие у кровати валяные коты. А потом встал, слегка опираясь на палку.

Аксинья вытаращила свои немигающие совиные глаза. Высокий, статный стоял перед ней парень, которому так впору был этот синий лыжный костюм.

— А мне баяли, — забормотала было Аксинья, как-то поспешно поднимаясь с табурета и на всякий случай пятясь от Артема, будто от привидения, — баяли…

Поперхнувшись, замолчала.

— И насчет богатства… ты тоже маху дала, — все так же спокойно сказал Артем, слегка наступая на опешившую совсем гостью. — Какой же дурак выставляет свои богатства напоказ?

— Дело калякаешь, дело, — приходя в себя, запела Аксинья. — Где ж оно у тебя, кровинка родная, богатство-то? Уж не клад ли ты в басурманских землях сыскал?

— Не без этого, — продолжал невозмутимо Артем, опять наступая на тетку и с каждым шагом все ближе и ближе тесня ее к порогу. — А иначе зачем бы я туда поехал?

— И-и, Артемушка, племянничек мой бесценный, — совсем гнусаво замурлыкала старуха. — Ты уж по секрету… мне одной, только мне… И не единой больше душе… шепни, куда ты припрятал клад-то? Не дай бог, да случится с тобой беда… на этот только случай.

Стукнув об пол палкой, Артем рассмеялся.

— Шалишь, не выйдет по-твоему! Раньше сама окочуришься! И вот уж погуляю на твоих похоронах! Вот уж погуляю!

Остолбенела старуха. Выкатились из орбит немигающие, страшные очи.

— Свят, свят… окстись, окаянный, — обретая дар речи, забормотала она, хватаясь задрожавшей рукой за дверную скобу. — Кто же на поминках-то гуляет, охальник?

Артем совсем развеселился.

— Это уж смотря на чьих поминках. На твоих непременно в пляс пущусь, ржавая ты карга!

И он, взявшись руками за бока, притопнул лихо. Притопнул раз, другой и третий.

Когда же Артем перестал притопывать, тетки Аксиньи и след простыл. Переводя с трудом дух, он вытер рукой с побелевшего лица градом катившийся пот.

«Ничего страшного… чуток погодя отпустит, — сказал себе Артем в утешенье, все еще не двигаясь с места. — Зато душу отвел! И от этой карги… отделался здорово!»