За детским садиком стоял небольшой флигелек с голубыми узорчатыми наличниками и таким же голубым крылечком. На этом крылечке с витыми балясинами, наверно, было удобно сидеть летними вечерами влюбленным.

Артем сощурился, что-то вспоминая, а потом, помешкав, свернул к голубому крылечку. Поднявшись на верхнюю ступеньку, постоял, отдышался. Здесь можно и присесть на десяток минут. Глядишь, ноги и отойдут.

«Теперь от Старого кордона до поселка рукой подать, — думал Артем, блаженно привалившись спиной к перилам широкой скамейки. — А вот пацаном был… километров пять приходилось лесом бегать. Да что там пацаном! Перед уходом в армию… вот когда начала шириться наша Тайнинка. Как наладили в соседней долине нефть добывать, ну, и затюкали в Тайнинке топоры! А сейчас и не узнать поселка. Уж городом прозывается. Припоминаю, сказывал отец: «При дедушкином родителе тут, в междугорье, посреди леска десяток рыбачьих избенок от злого глаза таились. Тогда-то, слышь, и прозванье поселку дали — Тайнинка».

С этого высокого крылечка Артему видна не только смирная Волга — белое, пустынное поле в чадной дымке, не только площадь, застроенная в последние годы все больше кирпичными двухэтажными зданиями, но и тянувшиеся в сторону промысла — по безлесому пологому взгорью — уютные, ровно игрушечные, финские домики. Старых крестьянских изб почти совсем не видно. Они стыдливо жмутся друг к другу в противоположной стороне, в низинке — в Дунькином курмыше. И давным-давно отошла к праотцам бедовая шинкарка Дунька, привечавшая пьянчуг, а вот на тебе… Дунькин курмыш и по сей день живет!

С карниза дома сорвалась слезливая сосулька. Сорвалась и со стеклянным звоном обрушилась на опрокинутую вверх дном железную бочку в палисаднике. С заледенелых веток яблоньки, стоявшей чуть подальше бочки, тоже капало. Тяжелые капли дырявили и дырявили глянцевитый снег под деревцом.

Нет-нет да и налетал ветер. И тогда ветки яблони тоненько позванивали. Случалось, с той или другой веточки отваливалась ее ледяная оболочка, и на снегу под деревом, кроме темных ноздрястых дырок, появлялись крестики… точь-в-точь как отпечатки птичьих лапок.

Артем расстегнул два крючка на полушубке. И долго копался, прежде чем вынул из нагрудного кармана грубошерстного пиджака засаленный брезентовый бумажник.

«Еще разик прикинем для порядка предстоящий расход, — сказал он себе, вытягивая из бумажника четвертушку листа из ученической тетради. — Перво-наперво: приглядеть Степке демисезонное пальтишко. А то она вся обносилась. За полсотню вряд ли подходящее купишь. А дороже… дороже шести десяток и мечтать не мечтай. И как-никак еще придется потратиться на стол. Надо ж ее порадовать! Восемнадцать годков… самая что ни на есть расцветная девичья пора!»

Покашливая, Артем достал из бумажника сберегательную книжку с загнутым уголком. С тех пор как по осени заявился домой на кордон, Артем и в руки не брал сберкнижку. Зачем? Пенсию целиком отдавал Степке на еду, одежка-обувка пока не износилась… А чего еще ему надо?

Отогнув ногтем загнувшийся уголок, Артем полистал книжечку. Крякнул. И заработки ведь были немалые, а на «черный день» откладывал крохи. Да разве он когда думал о каком-то «черном дне» в своей жизни? Здоровый, сильный волжский парень? Не умел Артем дрожать над рублями. Надо было и старику отцу посылать, и одеться хотелось… нельзя же всю жизнь армейскую шинельку трепать! Ну, и всякие непредвиденные траты случались. Мало ли разных залетных стрижей прикармливать приходилось? Начитаются дома разных книг про соблазнительные путешествия, забросят под кровать учебники и тайком от родителей на поезд. Спросишь: сколько тебе, работничек, годков? А он презрительно так сощурится да нос кверху задирает, будто норовистый жеребенок.

Одного такого, детдомовского, недели три не отпускал от себя Артем. Как его звали? Колькой, Тимошкой?.. Да, да, Тимошкой. Вместе с Артемом поднимался ни свет ни заря, едва лишь восток начинал плавиться в розовеющей дымке. И целыми днями, какой бы жгучий зной ни одолевал, маялся на тракторе подле Артема. А в сумерки, всласть накупавшись в тихом Тоболе до гусиных мурашек, разводили они костер и подолгу, как равный с равным, толковали о смысле жизни, о кучно рассыпанных звездах по черному, как печное чело, небу. «Дядя Артем, а им, звездам, видно, зябко в жутко студеной выси?.. Смотрите-ка, как они дрожат и жмутся друг к другу», — сказал однажды далеко за полночь Тимошка и сам, зябко ежась, приткнулся худеньким плечом к Артему.

Все еще мыслями своими находясь там — в далекой-далекой от Волги степи, ставшей ему второй родиной, Артем спрятал в нагрудный карман бумажник. И подумал: «Вначале зайду в магазин и приценюсь. Пальто надо выбирать на вырост. Сорок восьмой размер придется брать».

Спустился с крыльца. Постоял, тыча палкой в пупырчатый ледок лужицы, поджидая вразвалочку шагавшего вдоль порядка парня в модном коротком пальто.

— К магазину… кажись, в ту сторону? — спросил Артем, когда тот поравнялся с ним. — И еще — до библиотеки далеко?

— А вам, па-азвольте спросить, — парень так врастяжку и сказал «па-азвольте», — что, собственно, нужно? В этом процветающем граде два магазина… Должно быть, из передового колхоза нагрянули деньжата сорить? — И его такие чистые, такие наивные глаза чуть сузились, залучились насмешечкой.

Артем добродушно сказал, тоже слегка щурясь:

— Не совсем угадали, молодой человек. Из самой заволжской глухомани занесла сюда нелегкая.

— Разве уж и там прослышали про здешние длинные рублики? — у парня слегка приподнялись соболиные брови.

— Прямо сказал один доброхот: «Там, слышь, в Жигулях, денежки сами в карман прыгают!»

— Враки все это! Треп! Меня в эту дыру после техникума сунули. Посудите сами: сотнягу в месяц не зашибаю. А скука! Единственное развлечение — охота. А заявишься на танцульки в сарай… так здесь клубик окрестили — обратно же тоска зеленая! Приклеишься к местной девице, а уж блюстители морали орут в микрофон: «Юноша в клетчатом пиджаке! Не прижимайте к себе девушку, танцуйте на положенном расстоянии, иначе мы вас выведем!» Мило, не правда ли?

Парень оглядел Артема с головы до ног.

— Ежели намерены вначале завернуть в промтоварный нефтяников, то вы показали верно своей симпатичной клюкой: площадь пересечете — и налево. Ну, а если в кооперативный — продовольственно-промтоварно-керосиново-скобяной… то сюда, направо, за углом. Да, вам еще и просветительный центр потребовался? До него сотняжка шагов. Но, во-первых, он с трех открывается, а сейчас только одиннадцать, а во-вторых, по средам там выходной. Или нынче не среда? Извините — вторник. — Парень снисходительно ухмыльнулся. — Признаться, тоже порой в храм культуры заскакиваю… к одной местной просветительнице. Доложу, смазливая фея… с горящими кошачьими глазами.

«Неужели кривляка-свистун о моей лыжнице лепечет?..» — подумал, хмурясь, Артем. И с нескрываемой неприязнью глянул франту в глаза.

— Было так приятственно с вами… это самое, перекинуться, — сказал путано тот. — Да топать надо. Будьте!

Припадая на левую ногу, Артем зашагал через площадь.

И тут ему внезапно вспомнился один тишайший сентябрьский вечер. Пятигорск. Санаторий. Еще не включали света, и в палату через открытую балконную дверь начинали осторожно вползать теплые сумерки.

Артем не видел лица своего соседа по койке — бритоголового капитана, участника Отечественной войны, под Берлином потерявшего ногу. Тот сидел к нему спиной, опершись кулаками в помятую постель. За два долгих месяца пребывания в санатории Артем привык и к его неуравновешенному характеру, и к его лицу в страшных рубцах. С этим когда-то веселым запорожцем война обошлась особенно жестоко.

Как раз в тот самый тишайший вечер не очень-то обычно разговорчивый капитан и прочитал на память глуховатым, прокуренным вконец голосом «стишок одного доброго хлопца» (перед тем между тремя жильцами палаты шел горячий спор о теперешней молодежи).

Как они начинались, эти волнующие, стучащиеся в самое сердце стихи «доброго хлопца»? Артем морщил и морщил лоб, но вспомнить — вот досада! — никак что-то не мог.

«Да, вконец запамятовал, — с сожалением подумал он. — А ведь все знал… Записать бы тогда еще надо. Ох, и подходящие они, стихи эти, к вертихвосту повстречавшемуся. «Они не пашут и не строят»… Так, так… Ну, а дальше?»

Артем даже остановился посреди площади, все продолжая понукать свою память. Одно четверостишие он все-таки припомнил:

…Поднимаясь по отлогим железобетонным ступенькам крыльца промтоварного магазина, Артем подумал: «В библиотеку я уж в другой раз… если после такой смелой вылазки сдюжу. А в школу к ребятам заверну. Любопытно же: что у них там за уголок живой природы?» И еще подумал о том, что его больше всего волновало, пока отдыхал на чужом, на диво гостеприимном крылечке, хотя изо всех сил и старался не признаваться себе во всем этом: «А не сладко, видать, мальцу без отца. Да и мать, похоже, не из прилежных. Застегиваю на нем… на Игошке-постреле, шубейку, а пуговки-то… где есть, а где — не обессудь. Эхма!.. Беру его за руку, а она крохотная, холодная… льдышка льдышкой. А пока шли до садика, отогрелась. Живой человек! И не только отогрелась, а ровно через ту крохулю и к моему сердцу тепло пошло… Или тут мое воображение чересчур распалилось?»

У дверей Артем постоял, пережидая гуськом выходивших из магазина шумливых девчонок в грубых спецовках. Одна из них — маленькая, верткая, — уколов Артема откровенно смелым взглядом, сказала громко:

— Во, девчонки, с усами! С таким и целоваться одна блаженность!

— Разуй гляделки-то: он хромой! — полушепотом проговорила последняя, с белым мазком на виске.

— А с хромым лучше, дура! Котовать не будет! — так же громко ответила верткая. И все три девки озорно рассмеялись.

Артема точно кипятком ошпарило. Он даже не помнил, как вошел в магазин.