Хэл вернулся домой с «Гавриила» на час позже, потому что сандалфон принялся расспрашивать его о подробностях пророчества, касающихся Сигмена. Потом Хэл должен был продиктовать свой отчет по наблюдениям этого дня. И только после этого он велел какому-то матросу отвести лодку к своей квартире. Направляясь к взлетной палубе, он встретил Порнсена.

– Шалом, авва, – сказал Хэл.

Улыбнулся и костяшками пальцев потер выступающий «ламед» на эмблеме.

Левое плечо гаппта, и без того постоянно опущенное, провисло еще ниже, как флаг, приспущенный в знак капитуляции. Уж теперь если кто и будет кого бить плетью, то никак не Порнсен.

Хэл шумно выдохнул и двинулся дальше, но Порнсен сказал:

– Минутку, сынок. Ты возвращаешься в город?

– Шиб.

– Шиб, шиб. Я поеду с тобой. У меня квартира в том же доме, на третьем этаже, как раз напротив квартиры Фобо.

Хэл открыл рот, желая возразить, – и не смог ничего сказать. Пришел черед Порнсену улыбаться. Он повернулся и пошел впереди, Хэл последовал за ним, крепко сжав губы. Гаппт выследил его, видел встречу с Жанеттой? Нет, тогда бы Хэла сразу арестовали.

Мелкая душонка. Вот что отличало гаппта от всех знакомых Хэла. Он знал, что его присутствие Хэлу неприятно и что, если он поселится в том же доме, отравит Хэлу радость избавления от надзора.

Хэл пробурчал себе под нос старую пословицу: «Гаппт никогда зубов не разожмет».

Матрос ожидал возле машины. Все сели, и лодка беззвучно ушла в ночь.

Хэл вошел в дверь дома впереди Порнсена, испытывая теплое чувство удовлетворения от нарушения этикета и выражения презрения к этому человеку.

Возле своей двери он остановился, ангел-хранитель молча прошел у него за спиной. Хэлу вдруг пришла в голову озорная мысль, и он окликнул:

– Авва!

Порнсен обернулся:

– Что?

– Вам не хотелось бы проверить мои комнаты, чтобы посмотреть, не прячу ли я там женщину?

Коротышка побагровел, зажмурился и покачнулся, едва не лишившись чувств от ярости. Открыв глаза через пару мгновений, он рявкнул:

– Ярроу! Если я и видел в этой жизни нереальную личность, то это ты! Мне плевать, какие у тебя там отношения с иерархией! По-моему, ты… ты просто не шиб! Ты сильно переменился. Ты был таким скромным, таким послушным, а теперь ты заносчив!

Хэл в ответ заговорил ровным голосом, который, однако, повышался с каждой произнесенной фразой:

– Не так давно ты называл меня неуправляемым, – с того самого дня, как я родился, и вдруг оказывается, что я был примером блестящего поведения, таким, на которое Церство могло бы – прости за штамп – указать с гордостью! Я полагаю, что всегда вел себя настолько хорошо, насколько можно было ожидать. И еще я полагаю, что ты был и остаешься презренным, злобным, мерзким безмозглым прыщом на заднице Церства и заслуживаешь лишь того, чтобы тебя выдавили, да поскорее!

Хэл задохнулся собственным криком, сердце бешено колотилось, в ушах ревела кровь, в глазах помутилось.

Порнсен пятился, нелепо и комично выставив перед собой ладони:

– Хэл Ярроу! Хэл Ярроу! Держи себя в руках! О Предтеча, как же ты меня ненавидишь! Все эти годы я думал, что ты любишь меня, что я твой любимый гаппт, а ты мой любимый подопечный. А ты меня ненавидел – почему?

Рев в ушах стих, в глазах у Хэла прояснилось.

– Ты серьезно?

– Конечно! Да мне такое и присниться не могло! Все, что я делал, я делал для тебя, и когда наказывал тебя, мое сердце разрывалось! Но я заставлял себя так поступать, всякий раз напоминая, что это для твоего же блага!

Хэл рассмеялся. Он смеялся, смеялся и все не мог остановиться, а Порнсен побежал прочь и скрылся в своей квартире, обернувшись лишь на миг, мелькнул в проеме побелевшим от ярости лицом.

Ослабевший от приступа ярости, Хэл, дрожа, прислонился к дверному косяку. Вот это поворот! Он всегда знал, знал наверняка, что Порнсен его терпеть не может, считая противоестественным чудовищем, и находит мрачную радость в том, чтобы его унижать и пороть.

Он покачал головой. Нет, наверняка гаппт испугался и пытался оправдаться.

Он открыл дверь и вошел. Да, конечно, мужество бросить вызов Порнсену – целиком заслуга Жанетты. Без нее он ничто, презренный трусишка-кролик. Несколько часов с этой чудесной девушкой дали ему силы преодолеть годы жесткой дисциплины.

Он щелкнул выключателем в прихожей. Через столовую ему была видна закрытая дверь в кухню, оттуда доносился стук посуды. Хэл принюхался.

Стейк!

Радость сменилась тревогой. Он же велел ей прятаться до своего возвращения! А если бы сейчас сюда вошел не он, а кувыркун или уззит?

Когда дверь распахнулась, петли взвизгнули. Жанетта стояла к нему спиной и обернулась на первый же скрип несмазанного железа. Лопатка выпала из ее руки, другая рука взлетела к открытому рту. Сердитые слова замерли на губах у Хэла. Начнешь ее ругать – разразится слезами, и что тогда?

– Мо шю! Ты меня напугал!

Он хмыкнул и подошел к плите, потянулся к крышке кастрюли.

– Понимаешь, – сказала она, и дрожь в ее голосе свидетельствовала о том, что девушка поняла – Хэл сердится. – Я все время жила в страхе, что меня поймают, поэтому меня пугает все неожиданное. Я всегда готова пуститься наутек.

– Какие же обманщики эти кувыркуны! – мрачно сказал Хэл. – Я-то думал, они кроткие и добрые!

Она глянула на него искоса своими большими глазами. Краска возвращалась на щеки, алые губы улыбались.

– Нет, они вовсе не злые, они на самом деле добрые. Они давали мне все, что я хотела, кроме свободы. Боялись, что я найду дорогу обратно к сестрам.

– А какая им разница?

– Они думали, что там, в джунглях, могли сохраниться мужчины моей расы, и я стану рожать им детей. Они боятся, что моя раса приумножится, вновь станет сильной и затеет с ними войну. Они не любят воевать.

– Странные они создания, – сказал он. – Но вряд ли можно надеяться понять тех, кому неведома реальность Предтечи. И более того, они гораздо ближе к насекомым, нежели к человеку.

– Быть человеком – не обязательно значит быть лучше, – несколько резковато ответила Жанетта.

– Все божьи создания занимают свое место во вселенной, – сказал он. – Кроме человека, место которому – везде и всегда. Он волен занимать любое положение в пространстве и двигаться в любую сторону по времени. И если ему приходится устранить то или иное создание, чтобы занять конкретное место и время, то делает он лишь то, что делать надлежит.

– Цитируешь твоего Предтечу?

– Разумеется.

– Вероятно, он прав. Вероятно. Но что есть человек? Человек есть разумное существо. Кувыркун – разумное существо. Следовательно, кувыркун есть человек, несфа?

– Шиб или сиб, давай не будем спорить. Почему мы не едим?

– Я не спорила. – Она улыбнулась. – Вот сейчас накрою на стол, и посмотришь, умею ли я готовить.

Когда тарелки были расставлены, Хэл с Жанеттой сели. Хэл соединил руки, положил их на стол, склонил голову и произнес молитву:

– Исаак Сигмен! Человек, идущий впереди, да будет реально имя твое! Благодарим тебя за это трижды благословенное настоящее, бывшее некогда неопределенным будущим. Благодарим тебя за эту пищу, кою сделал ты актуальной из потенциальной. Надеемся и знаем, что ты сразишь Уклониста, заградишь пути его злобных попыток растрясти прошлое и тем изменить настоящее. Да сотворишь ты вселенную материальной и реальной, и да истребишь текучесть времени. Мы, личности, за этим столом сидящие, благодарим тебя. И да будет так.

Он расцепил руки и посмотрел на Жанетту. Она глядела на него. Повинуясь импульсу, он сказал:

– Можешь помолиться, если хочешь.

– А ты не будешь считать мою молитву нереальной?

Он ответил, чуть подумав:

– Да, ты права. Не знаю, почему я так сказал. Ведь не попросил бы я израилита или банту произнести молитву. Не стал бы есть с ними за одним столом. Но ты… ты не такая… быть может, потому, что не относишься ни к одному известному мне… не знаю…

Средним пальцем правой руки она начертила в воздухе треугольник, потом, подняв глаза, сказала:

– Благодарим тебя, о Великая Мать!

Хэл постарался ничем не выдать странного чувства, что охватило его при этой молитве.

Выдвинув ящик стола, он взял оттуда два предмета, один протянул Жанетте, другой надел себе на голову. Это была шляпа с широкими полями, с которых свисала длинная вуаль, полностью закрывающая лицо.

– Надень, – сказал он Жанетте.

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы не видно было, как другой ест, – нетерпеливо ответил он. – Между вуалью и лицом достаточное расстояние для работы ложкой и вилкой.

– Но зачем?

– Я же сказал – чтобы мы не видели друг друга во время еды.

– Тебе будет плохо, если увидишь, как я ем? – спросила она.

– Естественно.

– Почему это – естественно?

– Ну, потому что есть… это так… ну, не знаю… животный акт.

– И твой народ всегда так поступал? Или вы начали это делать, когда узнали, что вы животные?

– До явления Предтечи мы поглощали пищу в голом бесстыдстве своем. Таковы горькие плоды невежества.

– Израилиты и банту тоже скрывают лица во время еды?

– Нет.

Жанетта встала из-за стола.

– Я не могу есть в этой штуке. Мне будет стыдно.

– Но… но я должен быть в застольной шляпе, – сказал он дрожащим голосом. – Иначе мне не удержать еду в себе.

Она что-то быстро проговорила на языке, которого он не знал. Но в этой фразе отчетливо слышалось разочарование и страдание.

– Прости, – сказал он. – Но так уж это устроено. И так должно быть.

Она медленно села. Надела шляпу.

– Хорошо, Хэл, но позже мы должны будем это обсудить. Иначе у меня создается впечатление полной изоляции. Нет близости, нет общего восприятия того хорошего, что дает нам жизнь.

– Пожалуйста, не издавай звуков во время еды, – попросил он. – И если захочешь что-то сказать, сперва проглоти все, что у тебя во рту. Когда кувыркун ел в моем присутствии, я имел возможность отвернуться, но не мог заткнуть уши.

– Постараюсь не издавать звуков, чтобы тебя не стошнило, – ответила она. – Но скажи: как вы добиваетесь того, чтобы дети ели тихо?

– Они никогда не трапезничают со взрослыми. Точнее, за их столом – из взрослых – сидят только гаппты. И очень быстро приучают детей правильно себя вести.

– Вот как?

Трапеза проходила в молчании, не считая неизбежного стука приборов по тарелкам. Закончив, Хэл снял шляпу.

– Жанетта, ты исключительный повар! Все так вкусно, что я почти грешником себя почувствовал, так радуясь пище. Такого супа я никогда не пробовал. Хлеб восхитителен. Салат – превосходен. Стейк – само совершенство!

Жанетта сняла шляпу раньше. К своей порции она едва притронулась. И все же она улыбалась.

– Мои тетушки хорошо меня выучили. В традиции моего народа – обучить девушку всему, что приятно мужчине. Всему.

Он неуверенно засмеялся и, скрывая смущение, закурил сигарету.

Жанетта спросила, можно ли ей тоже закурить.

– Раз уж я охвачена жаром, немного дыма не помешает, – сказала она со смешком.

Хэл не понял, что она имеет в виду, но тоже засмеялся, желая показать ей, что не сердится из-за застольных шляп.

Жанетта зажгла сигарету, затянулась, тут же закашлялась и бросилась к раковине налить себе воды. Вернулась со слезящимися глазами, но сразу взяла свою сигарету и попробовала снова. Очень скоро она затягивалась со сноровкой заядлого курильщика.

– Ты – великолепный имитатор! – сказал Хэл. – То, как ты повторяешь мои движения, как старательно подражаешь моей речи… Ты знаешь, что твое американское произношение сейчас ничуть не хуже моего?

– Покажи или расскажи мне что-нибудь, и тебе вряд ли придется это повторять. Хотя я не могу похвастаться выдающимся интеллектом. Да, у меня хорошо развит инстинкт подражания. Но это не значит, что я вовсе не способна высказать оригинальную мысль.

Завязался легкий и забавный разговор, приятная беседа – как она жила с отцом, сестрами и тетками. Хорошее настроение казалось искренним – видимо, она разговорилась не для того, чтобы скрыть подавленность, вызванную неловким инцидентом со шляпами. Она очень мило поднимала брови, когда смеялась. А брови ее были восхитительными, похожими на птичьи крылья. Изящные черные линии дугообразно уходили от переносицы, изящно огибали орбиты глаз и крючочками устремлялись вниз.

Хэл спросил, не унаследовала ли она эти брови от народа ее матери. Она засмеялась и ответила, что это дар ее отца-землянина.

Такой низкий, музыкальный смех… ничуть не похожий на рвущий нервы смех его бывшей жены. И его приятно было слушать, он успокаивал. Каждый раз, когда Хэл думал, как может завершиться эта ситуация, и падал духом, его мгновенно возвращало в хорошее настроение что-нибудь забавное, сказанное ею. Кажется, она точно понимала, что именно ему нужно, чтобы приглушить мрачное настроение или ярко расцветить радость.

Через час Хэл встал и пошел на кухню. Проходя мимо Жанетты, он непроизвольно запустил пальцы в ее густые, волнистые черные волосы.

Она запрокинула лицо и закрыла глаза, будто ждала поцелуя. Но он почему-то не мог решиться. Хотел, но не смел заставить себя сделать первый шаг.

– Посуду необходимо будет мыть, – сказал он. – Плохо, если неожиданный гость вдруг увидит накрытый на двоих стол. И еще кое-что: сигареты надо прятать и комнаты проветривать почаще. Сейчас, после того как я выдержал проверку, мне надлежит отказаться от таких мелких нереальностей, как курение.

Если Жанетта и была разочарована, то никак этого не показала. Засновала по кухне, занялась уборкой. Он закурил и стал прикидывать шансы достать женьшеневый табак: Жанетта так радовалась сигаретам, что мысль лишить ее этого удовольствия была невыносима. Один из членов экипажа корабля, с которым Хэл был на дружеской ноге, сам не курил, но продавал свой паек товарищам. Может, кто-нибудь из кувыркунов послужит посредником, купит табак у космонавта и передаст Хэлу. Фобо? Но следует соблюдать осторожность. Может быть, риск неоправдан…

Хэл вздохнул. Присутствие Жанетты вдохновляло его, но вместе с тем здорово осложняло жизнь. Поглядите-ка – вот он сидит и обдумывает преступное деяние так, будто это самая естественная вещь!

Она стояла перед ним, руки на бедрах, сияющие глаза.

– А сейчас, Хэл, монаму, если бы у нас нашлось что-нибудь выпить, вечер удался бы на славу!

Он встал со стула.

– Прости, забыл, что тебе неоткуда знать, как готовить кофе.

– Нет-нет, я про выпивку. Алкоголь, а не кофе.

– Алкоголь? Великий Сигмен, девочка, мы не пьем! Подобная мерзость…

Он замолчал – видно было, что она задета.

Хэл взял себя в руки. В конце концов, это не ее вина. Она из другой культуры. Строго говоря, она вообще не вполне человек.

– Прости, – сказал он. – Это религиозный вопрос. Запрет.

У нее на глазах выступили слезы, плечи затряслись. Она закрыла лицо руками, всхлипнула.

– Ты не понял. Мне это нужно. Обязательно.

– Но почему?

Она заговорила, не отнимая рук от лица.

– Потому что пока я сидела под замком, никаких развлечений у меня не было. И мне стали давать спиртное, оно помогало хоть как-то провести время и подавляло грустные воспоминания о родине. И я сама не поняла, что стала… стала алкоголичкой…

Хэл сжал кулаки и зарычал:

– Ах они гады… ползучие!

– Так что, понимаешь, мне нужно выпить. Мне станет лучше, пусть и ненадолго. А потом, наверное, я попробую преодолеть эту зависимость. Ты ведь поможешь мне?

Он беспомощно развел руками:

– Но… но где же я достану?

Живот свело судорогой отвращения при мысли о покупке алкоголя. Но если он так ей нужен, Хэл достанет. Постарается изо всех сил.

Она быстро подсказала:

– Может быть, Фобо поделится с тобой.

– Но ведь Фобо – один из твоих тюремщиков! Он ничего не заподозрит?

– Он подумает, что это для тебя.

– Ладно, – сказал он чуть раздраженно, и в то же время ощущая вину за эти эмоции. – Гадко лишь то, что кто-то решит, будто это я пью. Пусть даже и кувыркун.

Она шагнула к Хэлу и будто растеклась по нему. Мягкие губы прижались к щеке, тело словно пыталось просочиться сквозь Хэла.

Он обнял ее на минуту и отстранился.

– Что же, мне придется оставить тебя? – шепнул он. – Не можешь ли ты пропустить один раз? Только сегодня? Завтра я достану спиртное.

Она ответила упавшим голосом:

– Ах, монаму, я бы сама этого хотела. Как бы я этого хотела! Но не могу. Просто не могу, поверь мне.

– Верю.

Хэл вышел в прихожую, достал из шкафа капюшон, плащ и ночную маску. Голова его печально склонилась, плечи ссутулились. Все насмарку. Он просто не сможет к ней приблизиться – к девушке, пахнущей алкоголем. И она, наверное, задумается, отчего он так холоден, а у него не хватит духу рассказать ей, как она его отвращает, потому что это ранит ее чувства. И хуже того, она все равно будет страдать, не дождавшись от него объяснения.

Когда он выходил, она поцеловала его в пересохшие губы.

– Поспеши, монаму! Я буду ждать.

– Угу.