Я помыл котелок, который так и держал в руках всё время. Хорошенько так помыл, с песочком, до блеска. Посидел немного и подумал, что судьба не только поганки подсовывает, как с этим возвращением на войну, но и вот такие неожиданные встречи. Я не я буду, если этого военврача не найду. Да и я ей вроде как понравился, не просто так же она встречу назначила. Если что, послала бы по-простому, а тут, видишь, в игры играть надумала, имя не назвала, хвостом крутанула. Цену себе набивает, не иначе. Ладно, посмотрим, чья возьмет, тот и сверху будет. Тьфу ты, в голову дурь одна лезет.

После уже и помылся, и портянки постирал, а то рядом со мной уже скоро мухи дохнуть будут. Надо сейчас санитара этого найти, взять одежду на сменку, да мыла. Пока возможность есть. А то покажись я сейчас на белый свет, начнут особисты нервы трепать, может оказаться и не до стирки. Эх, надо было того майора, что с Попелем был, фамилию хоть спросить. Кто знает, выживет комиссар, или нет — а лишний свидетель не помешает.

Даже получилось подремать немножко в тенечке. Хорошо. Первый раз за последние дни я был сам себе хозяин. Нет, Петя, врешь, не за дни — за годы. То лагерь с подъем-отбой, то дурдом, колонна с больными, танкисты… Точно, первый раз. Забыть хоть на полчасика про всё, что на белом свете творится — и просто полежать на берегу реки.

Чуть сырые портянки не мешали — лето же. Да и сколько я на том броде во всем мокром пробегал, пора бы привыкнуть уже. Обулся, отряхнулся, и пошел потихонечку к перевязочной, искать незнакомку.

Ах ты ж, Петя, поназагадывал, слюни распустил! Вот тебе и свидание приключилось, как мечтал! Тьфу ты, цветочков бы еще нарвал!

К сортировке на полном ходу подлетела полуторка, за ней другая. Сопровождающий из первой машины выскочил, закричал:

— Готовьте, массовые ожоги, химия! Шевелитесь, там еще везут!

И закрутилось: начали освобождать место, сгружать с машин погорельцев. Я в стороне стоять не стал, куда там, в такой запарке любые свободные руки наперечет. А там… Уж пришлось мне и танкистов видеть, что в танке своем запеклись, и в траншеях после огнемета, но такого… Даже рассказывать не хочется…

На людях прямо куски выгорели, вот веришь, до кости! Не все живыми доехали, видать, там в спешке бросали всех подряд. А, может, не доехали, бедолаги. Сразу возле сортировки завоняло горелым мясом, тряпками, и над всем этим сверху — какая-то химия, противнючая, тошнотворная. Многие, что там помогали, так на ходу и блевали. А что сделаешь?

Медики сразу все бросились, кто одежду срезать, кто уколы колоть, кто раны чистить. Молча, будто кино смотришь, а звук выключили. Муторно даже смотреть, как они так с людьми управляются. Да уж, работка у них, не приведи господь.

Видел я и рыжую незнакомку свою. Узнала, кивнула коротко.

Но я про то и забыл почти сразу: приехала и третья машина с обожженными, пошел дальше помогать.

Как закончилось всё, я в сторонку отошел, руки помыть, умыться после такого. А там смотрю, сопровождающий стоит, мужику какому-то лысому в белом халате объясняет, что приключилось. Сержант из пехотинцев. Оказалось, весь этот ад случился в дивизии какого-то Мишанина. Я такого и не помню, сколько их, этих комдивов, за жизнь видел. Налетели на позиции «Юнкерсы», да полили щедро каким-то дерьмом вонючим. Вот куда эта дрянь попадала, там и горело. Не везде, правда, загоралось, но на кого много попало, тот полыхал страшно, и потушить быстро не получалось.

Сержант налился кровью, заругался:

— И ведь, твари, как подгадали: сразу после этого в атаку пошли. Прорвали наши порядки, начали утюжить танками. — он перевел дыхание и добавил: — Комиссар наш, Зарубин — как говорится, смертью храбрых. Встал с одним пистолетом, в атаку повел. Врукопашную с немчурой резались на правом фланге.

Больше сопровождающий уже ничего не видел, нашли вот три полуторки, побросали обгоревших как дрова, да помчались искать медсанбат.

* * *

Горячка на сортировке спала, народ закурил. А я всё крутился рядом. Дал знакомому санитару хлебнуть немецкого шнапса, поспрашивал. Незнакомку мою звали Вера Андреевна, тридцать один год, считай, угадал я с возрастом. В армии уже давно, суровая, не замужем, шашни ни с кем не крутит. Заместитель командира медсанбата.

Я разыскал Веру в дальней палатке, где она приводила в чувство двух девчат в белых халатах. Одна стояла, утирала слезы, вторая рыдала, сквозь всхлипы рассказывая, что так нельзя и что она не может такое видеть.

— Что, жалко себя стало? — Вера прервала истерику хлесткой пощечиной. — А ведь войны всего неделя прошла! Дальше хуже будет! Кто вместо тебя им поможет? Или ты скажешь, мол, подождите, мне поплакать надо? А?! А ну быстро подобрали сопли и по рабочим местам! Чтобы звука от вас не слышала! Бегом!

Девчонки пролетели мимо меня как ошпаренные, а Вера увидела меня, стоявшего возле выхода.

— Извини, лейтенант, не получится у нас сегодня ничего, — сказала она, вытирая руки полотенцем. — Сам видишь, что творится. К ночи мне их лечить нечем будет. Так что — потом как-нибудь.

— Уходить отсюда надо, срочно, — сказал я ей. Понятно, что не до свиданий, надо их всех отсюда уводить.

— Не до тебя, сказала же, — отмахнулась Вера.

— Немцы дивизию Мишанина смяли, — я довольно бесцеремонно схватил военврача за рукав, повернул к себе. За моей спиной ахнули, наверное, девчонки ушли недалеко, Вера покраснела. Я продолжил: — А они Броды с запада прикрывали. Если сегодня не уйдем — попадем в окружение. Да еще с ранеными. — я кивнул на одну из палаток, в которой разместили обожженных. Заглядывал я туда. Смотреть на них было страшно — распахнутые, невидящие глаза, безгубые рты…

Рыжая повернулась ко мне, оценивающе посмотрела: — Это точно?

Я кивнул:

— Сопровождающий рассказывал, с подробностями.

— Хорошо. Сам понимаешь, у меня тоже начальство есть. Пойдем. Как тебя хоть зовут?

— Петр Николаевич Соловьев. Шестьдесят пятый…

— Дальше не надо, лейтенант, мне хватит, — оборвала она меня.

Быстрым шагом мы дошли до штабной палатки. Тут на пеньке что-то быстро писал тот самый лысый мужик со шпалами военврача 1 ранга. Считай, подпол по-нашему.

— Аркадий Алексеевич, тут лейтенант настаивает на эвакуации, — сказала ему Вера, не дожидаясь, когда тот освободится.

Лысый коротко на меня глянул, и продолжил быстро писать.

— Видел вас сегодня, спасибо, что помогли на сортировке, — военврач убрал карандаш, сложил в уголок бумажку, убрал в нагрудный карман — Вот, написал заявление. Если погибну — прошу считать меня коммунистом.

Подполковник и не в партии? Ну бывает. У медиков и технарей часто и густо.

— Аркадий Алексеевич, вы меня слышите?! — терпение у Веры оказалось коротким.

— Да, да, слышу. Сейчас напишу донесение в штаб. Надо вывозить раненых, обожжённых мы тут не спасем, их в Киев надо эвакуировать.

— У нас камфора закончилась, морфия уже нет — Вера начала перечислять свои беды, а я пытался вспомнить, когда немцы взяли Броды. 28-го? Или 29-го? Как бы мы уже не были в окружении.

— Послушай, — спросил я, после того как рыжая закончила дожимать свое начальство — ты же, наверное, и не ела сегодня?

— Я? — она на секунду задумалась и смущенно улыбнулась. — Наверное, утром ела. Макароны вроде были. Или нет?

— Ел я эти ваши макароны, — подтвердил я ее догадку. — Только сейчас вечер почти. Давай так: я сейчас кое-куда схожу и организую нам ужин.

— Нам? — удивилась Вера. — А ты, лейтенант, не из тех, кто долго не может решиться, да?

— Из тех, Вера Андреевна. Просто… я же говорил там, — я махнул рукой в сторону берега, — что вы так похожи…

— Всё, запутался, — спасла она меня от попытки сказать о своих чувствах так, чтобы и понятно было, и не обидно. — Я сейчас постараюсь буквально за полчаса сделать так, чтобы меня не очень искали, а ты занимайся ужином. Возле моей палатки и встретимся.

Я кивнул и ушел. С ужином я давно придумал. Тот самый санитар оказался просто бесценным человеком. Он и сменку мне нашел, и стирку организовал, и рыбы наловил. Или нашел того, кто наловил, не знаю. А только за фляжку с остатками коньяка кто-то сейчас варил уху. Настоящую, не столовскую жижу, а такую, что я на всю жизнь запомню. Это мне санитар Толик пообещал. А я как-то ему поверил. Не должен он меня подвести. Это он мне сначала так представился. Потом признался, что с именем ему крупно «повезло» — сельский батюшка, поругавшись с его дедом, окрестил новорожденного Евстолием. Правда, вспоминают про полное имя только когда документы смотрят.

И правда, не подвел санитар. Когда я его нашел, он и сам наворачивал ушицу. Судя по запаху, варил ее какой-то мастер. Я подумал, что времени достаточно и, набрав еды в котелок, пошел искать Оганесяна. А то хожу тут целый день, а парня вроде как забыл. Ну да ничего, сейчас покормлю его.

Раненый мехвод нашелся быстро. Он меня сам окликнул, когда я заглянул в палатку, в которой вплотную стояло десятка три коек, а некоторые раненые, которым коек не хватило, лежали на полу на носилках. После обработки раны Оганесяну стало получше, по крайней мере, парень уже сидел и хотел есть. Уха из котелка исчезла почти мгновенно. Поговорили немного. Я уже собирался уходить, когда он вдруг спросил:

— А Антонов… не нашелся?

Хотел ответить, что особисты найдут, но не стал. Мне еще самому фильтр проходить.

— Нет, — сухо ответил я. — Я спрашивал, никто его не видел, здесь Антонова точно не было. Ладно, пойду я, выздоравливай.

Вера ждала у себя. Увидев меня, просто показала на стол:

— Ну, где там твой ужин? Я ведь только когда ты спросил, поняла, как я проголодалась. — и с нетерпением спросила: — Что принес?

— Уху, — выставил я на стол котелки. — Сказали, что какая-то умопомрачительная.

Я посмотрел на военврача и понял, что она тоже подготовилась к встрече. Надушилась чем-то цветочным, заколола свои непослушные рыжие волосы зеленой заколкой в тон глазам.

— Да хоть какая, давай уже есть.

Она дала мне ложку, вроде как я в гостях у нее, и я, конечно же, свою из-за голенища доставать не стал.

Ем я эту уху, а спроси у меня, вкусная ли была — не отвечу. Я на нее смотрел. Нет, не пялился, а смотрел, вроде как ненароком. Ела она быстро, но очень аккуратно, ни капельки не проронила. И совершенно беззвучно. Даже в этом она красивая была, в том, как ела эту уху.

А я и поплыл. Второй раз в жизни. Нет, в руках я себя держал, конечно, в глаза не заглядывал, слюну не глотал, в ухо ей не дышал. Но она всё равно как-то это почувствовала. Доела уху эту, отодвинула в сторону котелок, вздохнула довольно. И посмотрела на меня… не знаю, на посторонних, которые просто котелок ухи принесли, так не смотрят. Ну, мне так показалось.

Тут кто-то из раненых закричал. Громко так, видать, сильно хреново ему было. Вера встала и попросила:

— Проведи меня. Пройдемся. Хоть ненадолго, чтобы не слышать это.

Мы вышли из палатки и пошли. Рядом, не спеша. Как отошли метров на двести, она села на какое-то бревно, сказала:

— Садись, посидим, поговорим. Куришь?

— Нет.

— Вот и я бросила.

Мы помолчали, наслаждаясь покоем. Ну как покоем? Фронт продолжал грохотать, над головами гудели самолеты — ночники шли бомбить Киев, Харьков, Воронеж…

— Твой армянин, Оганесян, гляжу на поправку пошел — медсестрам под юбки полез.

О как уха, оказывается, на танкиста подействовала.

— Не мой он.

— А чей?

— Бой с ними принял на Хрестиновке, вытаскивал раненых и убитых.

— А остальные где?

— Погибли. Один сбежал по дороге.

— Тоже танкист?

— Ага.

— Ненавижу танки… из-за мужа… он у меня в этой железке сгорел…, — помолчав, произнесла Вера. — Я же после мединститута в хирургию пошла. Интересно было. Училась, оперировала. А потом… Замуж вышла. Старлей, танкист, красавец. Егор. Я его отца оперировала, он как раз в отпуск приехал… Полгода переписывались, а потом он замуж позвал. Вот такие дела. А ты, Петя, как с женой познакомился? Расскажешь?

— Расскажу, — начал я, думая, как бы не сболтнуть чего лишнего в рассказе. — Раз у нас такой разговор пошел. У меня как раз ничего интересного. Мне уже сильно за тридцать было, а я всё в холостяках ходил. То по работе много ездил, некогда было, а потом… не пошло как-то. Ты извини, я не мастер красиво рассказывать. Знакомили меня друзья-приятели, то с одной, то с другой — а они не по мне как-то. Похожу, повстречаюсь, а чувствую — не то.

— Это как в истории про две половинки? — спросила Вера.

— Я читал Платона, это же в «Пире», про андрогинов? — блеснул я знаниями. Знала бы ты, где те знания получены.

— А ты умеешь удивить, — протянула Вера. — На тебя посмотришь, и ни за что не скажешь, что ты мог Платона читать.

Можно было бы пошутить что-нибудь про это, но я не стал, промолчал. Из-за воспоминаний, наверное. Уже и годы прошли, а Нина как живая перед глазами.

— Ты про жену не рассказал, — напомнила Вера.

— Да что рассказывать? Шел домой, а она сидит у дороги и горюет: ехала на велосипеде, цепь слетела, а натянуть обратно не смогла. Я помог, слово за слово, так и познакомились. Встречались недолго, я через пару месяцев ее замуж и позвал. Мы оба люди взрослые уже, папы с мамой рядом не было, сами себя и благословили. Вот и вся история.

— А как… случилось… ты там. у реки говорил… расскажешь? — осторожно, будто боялась что-то испортить, спросила она,

— Потом как-нибудь, извини, — мне и вправду, даже вспоминать об этом лишний раз не хочется. — Не сегодня.

— А я расскажу. Тяжело просто, после сегодняшнего, мне поговорить с кем-нибудь надо. А здесь… не с кем, наверное. Для всех я или начальница, или подчиненная, или врач.

— И только для меня ни то, ни другое, ни третье, — улыбнулся я. — Рассказывай, Вера…

— Вот еще по отчеству меня назови, — оборвала меня она. — Я же не старая еще, ты же видел сегодня, — и засмеялась, почти как тогда у реки, только грустно как-то. — Ладно, слушай. Как замуж вышла, муж меня с собой забрал. Далеко, за Байкал. Он служил, а меня взяли военврачом. Третьего ранга. Сразу в капитаны. А муж у меня — старлей. Я шутила, что он мне подчиняться должен. Начинала в полковом медпункте. Так, ничего особенного. А тут случился Халхин-Гол. Вот мы всей дивизией туда и двинули. Врачей не хватало, меня в медсанбат. А Егора моего — с японцами воевать. А потом… привезли к нам, еще живого. Из горящего танка вытащили. Я, представляешь, сама его принимала. Никто же не знал, документов нет, танкист и танкист. Обгорелвый А я сразу узнала… Как не узнать? Своё ведь, родное. Восемьдесят процентов тела ожоги. Второй и третьей степени. Сутки на морфине еще протянул… И всё… И нету Егора. Не знаю, как пережила тогда это. До сих пор не знаю. — она замолчала, вздохнула, потом встала и отряхнула юбку. — Извини, нагрузила тебя своими бабьими россказнями. Проводишь меня?

Я провел. Молча, говорить не хотелось, да и она, наверное, наговорилась. Перед самой своей палаткой она схватила меня за руку, сжала пальцы. А рука у нее сильная, аж хрустнуло у меня что-то.

— Спасибо, Петя, — сказала она. — Спокойной ночи.

* * *

На следующий день, разумеется, никаких машин из дивизии не пришло. Я так думаю, что сама дивизия могла быть разбита или раздергана по разным направлениям. Как и весь восьмой мехкорпус.

Аркадий Алексеевич вызвал меня сразу после завтрака. Веры рядом с ним не было, зато позвали нескольких мужчин. Они были вооружены мосинками, имели вполне бравый вид. Двое из пятерки щеголяли значками «Ворошиловский стрелок».

— Петр Николаевич, — военврач поначалу замялся, но потом бодро продолжил. — Вас рекомендовали, как человека, который, что называется, уже понюхал пороха…

Ага, Вера успела поработать с начальником.

— Допустим…, — я решил помолчать, пускай сам говорит, мне лучше послушать.

— Нам срочно нужны машины для эвакуации госпиталя. Я послал связного в штаб, но он пропал. Прошу вас, сходите в Пониковицу, там стояла рота из 8-го мехкорпуса. У них должна быть связь. Вот, даю наших самых боевых товарищей в сопровождение.

Возглавлял товарищей тот самый усатый санитар — Евстолий Тереньтевич, что проявил обо мне такую обширную заботу. Впрочем не бесплатную — пришлось потратить на него и его друзей весь французский коньяк, добытый с пилота.

На выходе из лагеря проходили и Верину палатку. Она стояла, пила что-то горячее из кружки. Увидела меня, улыбнулась.

— Товарищи, — я повернулся к своей новой команде. — Погодите минутку, я сейчас. — и подбежал к Вере.

— Доброе утро, — поздоровалась она. — Будешь какао? Мне тут принесли, я, наверное, сколько не одолею.

— Да меня ждут, — кивнул я на санитаров, уже сворачивающих цыгарки.

— Минуточку всего, — попросила она. — Нагоните потом.

А я особо и не сопротивлялся. Взял поданную Верой кружку, отпил.

Моя команда хмуро курила, поглядывая на меня. Им какао никто не предложил. И красивая женщина им не улыбалась.

Я залпом, обжигаясь, выпил напиток, отдал кружку.

— Спасибо, Вера, за угощение. Пойду я.

— Возвращайтесь, — сказала она и вдруг, встав на цыпочки, поцеловала меня в щеку.

Я подошел к мужикам. Они, как по команде, прекратили курить, начали прятать окурки. Санитар Толик крякнул, подкрутил ус.

— А ты парень не промах, Петр… Ой… товарищ лейтенант!

— Ладно, без чинов пока.

Когда подошли к лесу, я команду остановиться, познакомился со всеми. На одно дело идем всё-таки. Вперед пошел военфельдшер Николай. Оказалось, в селе у него знакомая, к которой он ходил в гости — вот кто у нас “не промах” — и он хорошо знает дорогу.

Когда мы проходили мимо той самой курносой девушки, что опять стояла на посту, я тихо поинтересовался у Евстолия Тереньтевича сильно волновавший меня вопрос: “А где собственно особист медсанбата?”.

Выяснилось, что еще позавчера он умотал в дивизию. А дело было в самостреле. Это позже никто с ними возиться не будет: поймали — расстреляли трусливого дурачка перед строем, и дальше пошли. А сейчас дело новое, с каждым случаем отдельно возятся.

Самострела поймали на сортировке. Его послали в перевязочную и Юра, один из санитаров, что шел с нами, заметил, что стреляли в бойца практически в упор, вокруг входного отверстия остался даже отпечаток ствола. На прямой вопрос паренек сразу признался и начал плакать, просить его не наказывать. Ага, когда это органы у нас не карали по всей строгости пролетарских законов? Особист тут же арестовал пацана и увез его в дивизию.

Всю эту историю Толя рассказывал в лицах, пытаясь показать, как они разоблачали преступника и как самострельщик разоблачения реагировал.

—Теперь ясно, — кивнул я, шикнул на санитаров. — По лесу идем тихо, молча.

Вокруг нас вполне уже могли быть немцы. Я бы вообще с собой взял одного Николая — тот с самого начала как закрыл рот, так и не открывал.

Несмотря на мой запрет разговаривать, мужики все равно время от времени начинали тихо базарить. Что поделаешь: медики, люди насквозь невоенные, хоть ты их в три формы сразу одень.

К разговору я почти не прислушивался, так, следил, чтобы не очень шумно себя вели.

Сквозь самую чащобу, часа за полтора, мы прошли весь лес. Где-то были тропинки, где-то пришлось перебираться через завалы.

Внезапно Николай остановился, повернулся ко мне:

— Почти пришли, — прошептал он. — Пойдемте, посмотрим.

Мы с ним вышли к опушке, спрятались за деревья. Я достал бинокль, отрегулировал резкость. В принципе, всё было хорошо видно и без бинокля: в Пониковицах уже стояли немцы.