«Сообщение Совинформбюро 6 июля 1941 года. В течение ночи на 6 июля продолжались упорные бои на Островском, Полоцком, Борисовском и Новоград-Волынском направлениях и на Бессарабском участке фронта.

На остальных направлениях и участках фронта происходили бои местного значения, ночные поиски разведчиков.

На Островском направлении упорные бои велись ночью и продолжаются с утра.

На Полоцком направлении наши войска отбили все атаки противника, прочно удерживая рубеж р. Зап. Двина. В боях на подступах к реке остались тысячи немецких трупов, много подбитых танков и самолётов. Значительная часть наступавших нашла себе могилу на дне реки.

На Борисовском направлении в течение вечера 5 июля шли упорные бои наших войск, перешедших в контратаку. Бои продолжаются.

На Бобруйском направлении противник неоднократно пытался наступать, но все его попытки были отбиты нашими войсками с большими для него потерями.

Упорными боями на Новоград-Волынском направлении наши войска сдерживают наступление крупных мотомеханизированных частей противника.

На Бессарабском участке фронта крупная немецко-румынская группировка пехоты, конницы и танков пыталась наступать в направлении Бельцы. Упорным сопротивлением наших войск наступление противника на этом направлении задерживается.

По уточнённым данным, наша авиация в воздушных боях 4 июля уничтожила не 43 самолёта противника, как это указывалось в предыдущем сообщении, а 61 самолёт, потеряв при этом 29 своих самолётов….»

Проснулись мы с Верой от радио, которое продолжало передавать сводки Совинформбюро. Начало мы не слышали, так как крепко спали, имели законное право. Жена потянулась в кровати, одеяло, что нам вчера выдала кастелянша общежития сползло вниз, обнажив крепкую грудь. Которую я мог ночью вполне так оценить. И не один раз. Почему собственно мог? Да я и сейчас могу! Мои руки нырнули под одеяло.

— Петя! — Вера поцеловала меня в плечо — Какой ты неугомонный!

— Так первая брачная ночь…

—…была ночью! А сейчас пора вставать. И так все проспали!

В общежитии кипела жизнь. Командировочные из военных сдавали комнаты, кастелянша — суровая разбитная баба лет сорока — ругала какого мужика в грязных сапогах и с баулами.

Я встал в очередь в туалет и прислушался к разговору. Сначала народ обсуждал почему ночью немцы не бомбили город — к налетам уже успели привыкнуть. Собственно как и спать в бомбоубежище. Затем разговор зашел об эвакуации. Все ждали ее, буквально «сидели» на вещах.

Позади меня встал старик с белым полотенцем.

— Трусы! Только об эвакуации и думают

Старик не стесняясь сплюнул на грязный пол. Очередь заворчала, но прямо высказать недовольство никто не решился.

— Товарищ Сталин что сказал на днях? Правду читали? Лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией! Как до этого был разбит Наполеон, Вильгельм…

— Гитлер это не Вильгельм! — огрызнулся кто-то из очереди. Его поддержали:

— А пакт? Кто с Адольфом расцеловывался?

— Молотов, Молотов!

— Пакт дал нам полтора года подготовится к войне — возразил дед, вопросительно посмотрев на меня. Чего это я мол, отмалчиваюсь.

— Херовая подготовка — очередь продолжала возмущаться — Отдали всю Прибалтику, Белоруссию. Слышали, что во Львове творится?

— Слышали, слышали… Евреев расстреливают.

— И комиссаров. Ловят партийных по всему городу.

— А ну заткнулись! — грозный дед взмахнул полотенцем — Паникеры, выблядки.

— Товарищ Сталин правильно сказал — вмешался я — Наполеон в Москве был, а потом наши войска в Париже кофе пили. Знаете как теперь там кофейни называются?

Из туалета вышел плюгавый мужичок, подтянул семейные трусы — Как?

— БистрО! Это казаки торопили официантов — Быстро, быстро…

— Лешка, гад, ты бы хоть спичку в клозете зажег, воняет…

Очередь быстро переключилась на новую тему, а я задумался, вспоминая вчерашний день.

* * *

Свадьбу мы всё же сыграли. Павловский, услышав о таком событии, взялся помочь продуктами и даже выпивкой. Я достал из кармана деньги, но он только махнул рукой:

— Я сам всё организую, потом сочтемся. Сколько человек будет?

Мы с Верой посмотрели друг на друга. Знакомых у нас здесь — раз, два — и обчелся. Даже не знаем, где ночевать придется.

— Берите на десяток, останется, так найдем куда пристроить, — наконец, сказала Вера. — Лишь бы мало не оказалось.

Мы вышли на улицу и не спеша пошли рука об руку. Хоть на короткое время, на несколько минут представить, что нет войны. К сожалению, притвориться получилось ненадолго. Немецкие бомбардировщики пролетели прямо над нашими головами так низко, что казалось — вот-вот и они зацепят верхушки деревьев. Отбомбились по многострадальной железнодорожной станции в нескольких сотнях метров от нас и улетели. Опять с опозданием завыли сирены, побежали люди.

После налета и шаг у нас был совсем не прогулочный, да и настроение испортилось. Впрочем, до особого отдела дивизии мы добрались без приключений. Буряков уже ждал нас, чуть не притоптывая от нетерпения. Видать, плюшки за проделанную работу намечались немалые, а наша свадьба была для него мелким непонятным недоразумением. Да и что его винить? Мы с ним едва знакомы, так, случайные попутчики. Меня он повел к своему начальству, показывать товар лицом, а Вера тем временем должна была заселиться в общежитие: надо же нам где-то переночевать.

Начальником Бурякова оказался капитан госбезопасности по фамилии Голубев. Когда лейтенант заглянул к нему в кабинет, я увидел из-за его плеча, как тот, не поднимая голову, махнул рукой, разрешая зайти. Мы стояли перед его столом несколько минут, пока он перелопачивал стопку разномастных бумаг, ставя на них пометки. Вглядываться в эти бумажки я не стал: хоть меня и пустили в кабинет, тем самым дав знать, что большой секретности в документах нет, но лишнее любопытство у этих ребят не приветствовалось никогда. Так что я предпочел изучать портреты вождя революции и вождя народов, висевшие над столом. Ну, и железный Феликс рядом с ними. Вот уж чего не понимал никогда, так этого обязательного иконостаса в кабинетах начальников. Хорошо хоть коммунисты не придумали ничего вместо крестного знамения, чтобы вымахивать его перед портретами руководства.

На Голубеве была форма старшего батальонного комиссара. Я давно заметил, что особисты постоянно рядятся в форму других войск, не хотят светиться. Казацкие усы, темные, почти черные, которым позавидовал бы и первый маршал, не скрывали национальность капитана. Говорили, что евреи почему-то оказались весьма талантливы в чекистских делах. Хотя разницы в том, кто там тебя допрашивает: Голубев, Иванов или Лацис, нет никакой — церемониться не станет даже якут, не только латыш с евреем или русским. Кроме усов, на его голове растительности почти не было — только рыжие брови, правая была сильно меньше левой, видать, где-то сжег, да пучки волос, торчавшие из ушей.

Мои мысли прервал хозяин кабинета, наконец, управившийся с бумагами и спрятавший их в ящик стола. Вот ту я и услышал его голос — густой, тяжелый бас. Такому голосу прямая дорога в диаконы в каком-нибудь храме побольше. Хотя, конечно, Голубеву в диаконы не пробиться, разве что кантором в синагогу. Там тоже поют. Сидел со мной один кантор, соседа зарезал.

Капитан встал, поправил складку на гимнастерке на спине, подошел к нам и протянул руку. Ну, я ответил, начало хорошее. И дальше он самым официальным голосом (эх, дядя, тебе бы на плацу парадом командовать) произнес:

— Товарищ Соловьев, от лица командования выношу вам благодарность за спасение знамени отряда!

— Служу Советскому Союзу! — произнес я положенный ответ.

— А за документы — от меня лично, да и от всей нашей службы, отдельное спасибо. Вы даже не можете представить, насколько они важны! Ну, а с диверсантами и вовсе как в кино получилось! Прямо бери и снимай фильм.

А мне что? Хорошо, если так. Еще раз про Советский Союз сказал, мне не тяжело. Ну, а дальше меня хвалили, я старался вспомнить всех причастных, особенно погибших. А вдруг и им что-то с этого перепадет? Может, вдовам какой крупы килограмм лишний насыпят.

Голубев нас вскорости отпустил, передав на попечение Бурякову. Оказалось, карьера лейтенанта и вправду пошла в гору. Вместе с нами он завтра отправляется в Киев. Да и что здесь делать: через три дня немцы займут Житомир без боев. Наши отойдут, они зайдут. Вот и управление Юго-Западного фронта уже уехало.

Мы вышли из кабинета, и я притормозил начавшего набирать скорость Бурякова.

— Пока мы тут, рядом с печатями и бланками, давайте-ка оформим мне и Вере Андреевне командировки в Киев. А то ходим как, извините за слово, дезертиры какие-то. Любой патруль задержать может.

— Моя вина, — смутился особист. — Себе-то я командировку уже оформил, а вам не стал: документов не было. Пойдемте, конечно.

Ну вот, обрастаю бумажками. И на каждой написано, что это я старший лейтенант Соловьев, а не кто-то другой. Чем больше документов, тем меньше вопросов.

А сейчас пора поторопиться. Общежитие находилось минутах в двадцати ходьбы. Дорогу объяснил Буряков, обещался подойти позже и поднять бокал за молодоженов.

По дороге я перехватил бегущего с круглыми глазами вихрастого паренька лет семнадцати:

— Вагон з горючкою горыть, — закричал он. — Зараз станция рванэ!.

Мы оба посмотрели в сторону вокзала, там действительно что-то активно дымило.

— Не ссы, сынок, — я слегка встряхнул вихрастого. — Вагон ведь отогнали, наверное? Не сей панику!

— Так точно, товарыш старший лейтенант, — быстро закивал парень.

— Слушай, есть тут у вас ювелиры где-нибудь? — поинтересовался я.

— Багато було, из жидив. Та як вийна почалась, уси розйихалысь. Хоча… Гершнеры моглы залышиться.

— И где они? Адрес знаешь?

— Як нэ знаты, мы з йихним сынком часто лупцювалыся. Вулыця Котовського, жовтый будынок, там побачитэ.

Станция продолжала грохотать от взрывов, поэтом пришлось ускорить шаг. Гершнеров я нашел быстро.

Желтый дом глядел на улицу заколоченными окнами, но побродив по подъезду, на третьем этаже я нашел вывеску над дверью — «Гершнер Исаак Львович». Громко застучал в дверь. Молчанье было мне ответом. Ладно, пришло время кардинальных мер. Я начал лупить ногами в дверь:

— Выбью ведь дверь! — громко закричал я, еще раз стукнув сапогом по двери.

Тишина сменилась шуршанием, кто-то приоткрыл немного дверь и посмотрел в щель:

— Открывайте, я по делу, — прикрикнул я.

Дверь захлопнулась и тут же приоткрылась, загремев перед этим цепочкой. Низенький, носатый еврей близоруко смотрел на меня.

— Молодой человек, зачем так шуметь?

— А зачем таиться? — вопросом на вопрос ответил я.

— Как зачем? Старый Гершнер пережил революцию, мировую войну, конфискации и даже арест. Ученый, знаете ли… Что бывает, когда начинается новая война, представляю себе очень хорошо! Впрочем, чем могу быть полезен? Вы сказали, что по делу…

— Мне нужны обручальные кольца.

— Вэй! Куда мир катится… Взрывы, бомбежки, а молодежи кольца на свадьбу подавай. Нет у меня ничего. Можете зайти и проверить. Все сдал властям в Гохран еще неделю назад.

— А из этого сможете переплавить? — я показал ювелиру два золотых червонца. Тот заинтересовался, взял монеты, взвесил их в руке.

— Да, настоящие царские. Проходите, молодой человек.

Еврей пошаркал по коридору, я пошел следом. Квартира оказалась неожиданно большая, похожая на коммунальную. В одной из комнат была оборудована целая ювелирная мастерская.

— Все соседи разъехались, сыновей забрали в армию, а младшего вместе с женой увезли в эвакуацию. Один тут кукую.

— Что же вы не уехали? — спросил я, усаживаясь на колченогий стул. — Евреев немцы не щадят!

— Это все сказки, молодой человек! Я видел немцев в ту, прошлую оккупацию. Культурная нация, а хорошие ювелиры нужны всем.

Гершнер включил газовую горелку, поставил на нее маленький тигель. Бросил туда монеты.

— Я не спрашиваю откуда у вас царские червонцы. Но спрошу — чем собираетесь расплачиваться за работу?

После этого захода я передумал уговаривать Гершнера уезжать срочно из города, молча достал третий червонец, протянул его. Старому засранцу вполне могло бы хватить остатков от работы.

— Этого достаточно?

— Более чем. Даже дам сдачу.

Еврей вышел из комнаты, через минуту вернулся с пачкой мятых советских рублей.

— Это ваше.

Я не пересчитывая засунул деньги в карман.

— Более чем.

— Размер какой? — спросил Гершнер.

Я задумался. Такими подробностями я, если честно, не интересовался. Сам я никогда колец не носил, а у Веры даже не догадался спросить.

— Не знаю, — признался я.

— Молодежь, — заворчал Исаак Львович. — Ногами в двери стучать и стрелять ума хватает, а такое простое дело как размер пальца невесты для них высшая математика. Какая рука у дамы?

— Обычная рука, не большая и не маленькая, — ответил я.

— Ладно, сделаем восемнадцать, если что, принесете, я уменьшу… бесплатно, — добавил он, подумав. — Свою руку покажите… ага, двадцать три…

Ювелир занялся кольцами, попутно просвещая меня насчет червонцев.

— Нынешние Сеятели не чета царским монетам. Начеканили какого-то грязного крестьянина на аверсе, зерно он сеет… а кому нужна такая глупая монета? За границу не продашь, народ носы воротит. Золото там тоже подозрительное. Нет, кое-кто из большевиков понимал это. Слышали историю с Большой головой Николая?

Я покачал своей.

— Товарищ мой, Шмуль Лазаревич, рассказывал, что году в двадцать пятом Советы хотели купить зерно за границей. И платили золотыми Сеятелями. Но где заграница, а где Сеятель! Там же такие страшные серпы да молоты на реверсе, не брали буржуи. И Гирш Зиновьев, умная еврейская голова, велел чеканить царские червонцы. Штемпели на монетных дворах сохранились, но у этих шлимазлов голова Николая почему-то получались больше, чем на царских.

— И что же? Заметили капиталисты?

— Какое там, — махнул рукой ювелир. — Взяли как миленькие.

* * *

Павловский не подвел. Продуктов достал просто кучу. Наверное, сказался большой опыт организатора. Глядя на всё это великолепие, лежащее на столе, я стоял и думал, как всё это перетащить в общежитие. Майор моих трудностей не замечал, и только продолжал перечислять:

— Вот тут сало соленое, больше килограмма, это колбаска домашняя, два кило, огурчики, это без счета, картошка, само собой, ведра, надеюсь, хватит, цыбулька зеленая, петрушечка…

— Сан Саныч, — оборвал я это перечисление, которое голодного человека могло просто привести к смерти из-за того, что он захлебнется слюной. — Заради бога, выдели кого-нибудь, чтобы помогли донести, сам не дотащу!

— Погоди, Пётр Николаевич, сбил со счета, — ответил он, не отрывая взгляд от блокнотика. — Вот еще три курочки, ощипанные, потрошеные и водки шесть бутылок. Извини, только это достать удалось. Я же знаю, на гулянку надо по поллитре на человека плюс одна. Но чего нет, того нет, — Павловский развел руки в стороны, комично показывая, что ничего не утаил. — А донести и я помогу, мешки есть, загрузим, и все дела. Идти тут недалеко, устать не успеем.

— Сколько я тебе должен за всю эту радость? — спросил я.

— Пусть это будет моим подарком на свадьбу! — заявил Сан Саныч. — Мне деньги девать некуда: я один, семья уехала в эвакуацию. А тут такое дело идёт, что сдается мне, долго я не протяну. Не, ты не подумай, — вздернул он вверх подбородок, — никакого пораженчества. Просто я понимаю, что с этими пацанами много не навоюешь, большинство в первом бою полягут. Ну, и я рядом с ними. А пока живём! Пойдем-ка, Петр Николаич, вмажем за твою молодую семью! Ты ж меня пригласишь? — спросил он и, дождавшись кивка, продолжил: — Не, ну придумал ты: всё рушится, а тут свадьба! Молодец! Уважаю! — он подошел ко мне и порывисто обнял. — Молодец! — повторил майор.

По дороге в общежитие Павловский травил анекдоты, рассказывал смешные истории про своих студентов, будто несколько минут назад не собирался лечь в землю в первом же бою. Вот это человек! Кремень! Он и меня заразил своей жизнерадостностью. На душе стало легко и радостно. И приближающаяся встреча с Верой душу грела, как без этого? Будто не видел ее уже неизвестно сколько и вот дождался.

Перед входом мы столкнулись со старшиной в потрепанной гимнастерке. Он принюхался и спросил:

— Братцы, а куда это вы столько еды тащите? Тут же на роту хватит.

— Не знаем насчет роты, а на свадьбу должно хватить, — ответил я.

— У нас тут свадьба? — уточнил старшина, остановившись в дверном проеме. — Так что ж вы молчали? Надо срочно собирать всех! — и, повернув голову назад, закричал: — Галя! А ну быстро иди сюда! Тут у людей свадьба!

И всё закрутилось, так что я сразу потерял контроль над ситуацией. Прибежала Галя, полная хохлушка лет тридцати пяти, еще какие-то женщины, устроившие такой гам, что понять что бы то ни было не получилось бы ни у кого. У нас забрали мешки, в столовой общаги составили столы, расставлялись тарелки. Я стоял и смотрел на это буйство с глуповатой улыбкой. Павловский рядом со мной тоже только наблюдал за происходящим, удивляясь скорости, с которой совершенно посторонние люди устраивали праздник.

Наконец-то появилась принарядившись Вера, улыбнулась и спросила:

— Петя, это ты всё устроил?

На голове невесты был заколот белый, кружевной платок. Откуда только взяла? Фата, не фата, а что-то праздничное во всем этом точно было.

— Нет, Верочка, я к этому не имею никакого отношения, как-то оно само, — совершенно честно ответил я, любуясь рыжей.

Не прошло, наверное, и часа, а застолье уже собрали. Никого не волновали разномастные тарелки, котелки, чугунки и кастрюльки, выставленные на газеты. Людям хотелось праздника, и мы его им дали. Мне кажется, они бы с таким же восторгом отмечали чей-нибудь день рождения или еще что-то. Но мы им были благодарны — они так искренне за нас радовались.

Из присутствующих мы знали только Полянского. С ним мы просидели в комнатке, которую нам выделили, выглядывая время от времени в окно. Вера порывалась помочь, но местные женщины отогнали ее, заявив, что невесте про другое думать надо. Невесте осталось только прихорашиваться. Ей удалось взять с собой совсем немного вещей, так что за свадебным столом мы сидели в военной форме. Впрочем, почти все мужчины тоже в гимнастерках.

Первый тост произнес тот самый старшина, с подачи которого всё и случилось. Звали его Степанычем, а на вопрос про имя он только отмахнулся.

— Вот сегодня нежданно-негаданно приключилась у нас свадьба, — начал он свою речь. — Петро и Вера — люди у нас новые, говорят, что завтра и уедут по службе, так что считайте, что нам повезло их первыми поздравить. Так давайте пожелаем им, чтобы они прожили долго и счастливо и никогда не забывали, что их семейная жизнь началась на житомирской земле. — Степаныч опрокинул стопку, подумал секунду и добавил: — Хреновую какую-то водку вы принесли, ребята. Горькую, аж зубы сводит. Горько же!

Все подхватили клич, сначала вразнобой, а потом всё более слаженно принялись кричать «Горько!». Ну а мы разве против? Конечно же, встали и поцеловались.

Ну, и понеслось. Все нас поздравляли, от всего сердца желали и дом, и деток побольше, и достатка, и счастья, и, конечно же, победы в войне. Я стоял, как и положено жениху, слушал тосты и поздравления, улыбался, целовал молодую, а в голове всё крутилась мысль: кто из вас, дорогие мои, доживет до победы? Сколько этих вот мужиков, крепких, рукастых, надежных, ляжет в землю на поле боя, умрут от ран в госпиталях? Сколько этих замечательных и симпатичных женщин погибнут от холода и голода в оккупации, на работах в Германии и по дороге в эвакуацию? А ведь ты, Петя, много чего знаешь, чтобы приблизить эту самую победу! Да, ты не расскажешь, как делать танки и самолеты, не можешь соорудить автомат или бомбу, зато умеешь взрывать. И хорошо ведь это делаешь. Так что ж ты ходишь и хреном груши околачиваешь? Болтаешься как говно в проруби, то туда, то сюда. Действовать надо, вдарить по немцам побольнее!

Наверное, Вера что-то заметила, потому что после очередного тоста сжала мою руку и предложила:

— Давай уже уходить. Ты не против? Нам там комнату выделили…

— Я? Только «за».

Мы встали, поблагодарили всех, я попрощался с Полянским и мы пошли в нашу комнату. Вера накинула крючок, закрывая дверь, а я поплотнее задвинул шторы — светомаскировку только ввели, зажег свечку.

— Боишься мимо кровати пролететь? — улыбнулась она.

— Это мне не страшно, — сказал я, — но кое-что мы всё же еще не сделали.

— И что же? — полюбопытствовала моя жена, стягивая гимнастерку через голову. — Я теряюсь в догадках, — и она снова засмеялась, как тогда, когда мы впервые встретились.

— Вот что, — я полез в карман и достал кольца. — Надо поменяться, так вроде?

— Петечка! — только и смогла произнести Вера, не отрывая взгляда от тускло поблескивающих в свете свечи колец. — Никогда у меня такого не было! Какой же ты…, — и она меня поцеловала. — Только придется спрятать, кто же на войне с кольцом ходит?

— Но сегодня прятать не обязательно, — сказал я. — Сейчас мы не на войне. Давай руку.

Вера протянула руку и я надел ей на безымянный палец простое, без всяких прикрас, кольцо. Точно по размеру подошло, не подкачал ювелир, угадал.