Петленко оказался просто бесценной находкой, но перед нами стояло прямо-таки непреодолимое препятствие. По самым скромным прикидкам дорогу перегородил не меньше, чем батальон немцев. Да, обычный линейный батальон, наверняка неполного состава, но нам и того хватит. Никак не прогрызться сквозь них. Просто расстреляют из окопов. Три пулеметных гнезда, батарея пушек… Танков и бронированный техники Петленко не обнаружил, но это не значит, что ее нет. Вполне может быть, где-то рядом замаскирована.

В колонне, опять-таки, по самым смелым подсчетам, не наберется и двух десятков бойцов. Даже если ставить в строй хотя бы тех, кто просто может стоять на ногах. И ведь не былинные богатыри — половина годятся только на то, чтобы лечь там, где их уложат, и какое-то время стрелять. Не очень долго. Так что с молодецким посвистом пройти немецкие окопы не получится.

Эх, вот если бы заодно с нами и наши ударили, тогда, может, и выйдет что. Мы тут, допустим, подавим пулеметные гнезда. Допустим я смогу ночью заминировать батарею. Особенно, если удача на моей стороне будет. И по блиндажам пройтись. Это я уже загнул, конечно, в кино так, может, и получится, а тут… Людей просто не хватит…

Связаться бы с командованием, договориться… Мечты одни. Телефонная линия к ним не протянута, а такой высокой березы, чтобы на нее залезть и докричаться, я что-то в окрестностях не видел.

Я повернулся к Николаю:

— Что скажешь, Коля? Здесь нам, похоже, не светит, у этих гавриков последняя травинка пристреляна. С нашими связаться не получится, значит, помощи от них не дождемся. Есть другие дороги?

Водитель задумался.

— Вот чтобы прямо поехать и попасть — нет. Речка здесь сильно петляет, придется назад двинуться, крюк большой.

Я понимал, что это не выход. Верины слова о том, что лекарствам конец, крепко засели у меня в голове. Самому, что ли, полезть? Здесь, допустим, Юру за главного оставить, или Колю. Распределим цели, согласуем действия, и полезу. Вон, сбоку там тоже деревья растут, жидковато, но ничего, дождусь темноты…

— Не пролезть вам там, тащ старший лейтенант, — вдруг сказал неведомо откуда взявшийся Петленко. — Как раз там у них секрет и вроде бы заминировано.

— Ты мысли читаешь, сержант? — удивленно спросил я, отрывая бинокль от глаз.

— Так вы ж туда так долго смотрите, что трудно не догадаться, — улыбнулся он. — И еще: годы, извините, у вас не те немного. Так, в чистом поле — не сомневаюсь. Видно, что навык боевой есть у вас, и, наверное, немалый. Как немцев из фельджандармов уделали — просто любо-дорого посмотреть было. Но по лесу — там особое умение надо. А я пролезу. Уж сколько раз, не вслух будет сказано, — тут он подмигнул, сопроводив это хитрой улыбкой, — польские жолнеры пытались поймать, а ни разу не вышло.

А делать было нечего. Придется положиться на этого припадочного любителя сходить в самоволку за границу. Выхода не остается.

— Как зовут тебя, сержант? — поинтересовался я.

— Так Сашкой. Александр Петленко, из Харькова.

О, почти земеля.

— Ладно, Александр, пойдем, обсудим, что у нас тут и как.

Сержант даже удивил меня своей памятью: когда я полез в карман за его набросками, он только махнул рукой и тут же воспроизвел схему немецких позиций на новом клочке бумаги с точной привязкой к ориентирам. Да уж, талант громадный.

Условились обо всем быстро. А что там оговаривать? Будет сигнал с той стороны ракетой вместе с двумя очередями из пулемета, мы подавляем пулеметные гнезда и стараемся навести шороху в блиндажах. До этого я планировал поставить растяжки на батарее. На большее нас не хватит, но и сделанного будет достаточно, чтобы ночная атака наших получила шанс на успех.

Петленко еще раз повторил то, что должен будет сказать командованию на той стороне, маршрут нашего прорыва и опознавательные знаки. После чего встал, отряхнул гимнастёрку:

— Пойду я, тащ старший лейтенант. Пока доберусь, пока туда-сюда, лучше время в запасе будет.

— А ты пообедал хоть? — спросил я.

— За меня не переживайте, — улыбнулся сержант и снова пропал из виду. Только что здесь стоял, и тут же исчез. Фокусник, не иначе.

И снова потянулись часы ожидания, к сожалению, вовсе не безоблачные. Как призналась Вера, попытка растянуть запас обезболивающих ни к чему хорошему не привела. Перевязки превратились в настоящий ад. Стоны обожженных не давали покоя никому. И ведь не сбежишь в сторонку, командира видят все, будут потом говорить, что струсил и бросил подчиненных. Так что сцепи зубы и терпи, ходи, озадачивай до кого дотянешься.

Проходя мимо того места, где у Веры была перевязочная, я подумал, что что-то тут не то, не так, как привычно. Глаз за что-то цеплялся, и я никак не мог понять, чем эта перевязочная отличалась от виденных ранее. Я даже остановился, наблюдая за тем, как моя рыжая ловко управляется со своим делом. И вдруг до меня дошло: швы. При мне, насколько я помню, с какого-то времени ушивать раны перестали — так везли аж до госпиталя. Знакомые медики рассказывали, что это придумка главного хирурга Красной Армии Бурденко, так он борется с газовой гангреной.

Что там не так с этой гангреной, я, конечно, не понимал, хотя знал, что штука это крайне опасная и, если начнется, то с ногой или рукой можешь попрощаться. А то и зароют тебя по-быстрому. Но за рюмкой чаю (или спирту, кто ж теперь помнит) люди в белых халатах просветили, что газовая гангрена появляется только без кислорода, бактерии эти на воздухе мрут со страшной силой.

Ясное дело, я под руку Вере кричать об этом не стал. Может, я и перепутал что, кто знает. От медицины я далек, как от оперы. Про оперу я только знаю, что там всё поют. Даже если в сортир отлить хотят, и про это поют. Сам я эту оперу не видел ни разу, но на следствии со мной сидел один мужичок, билетер из театра, тот объяснял.

Так что я Веру дождался и только после этого рассказал про газовую гангрену и хитрые бактерии. Дескать, мне студент шепнул, который у нас в роте служил. Рыжая подумала и сказала:

— Очень это всем не понравится. Привыкли уже, что рану сразу после обработки ушить надо, а тут такое… Но дело хорошее, я бы сначала понаблюдала за ранеными, а потом это на самый верх донесла, чтобы приказом запретили. Без пинка не захотят. Гангрена ведь не у нас развивается, а в госпитале, недели через две. Я, к примеру, этого не увижу, поэтому для полковых врачей и медсанбатов — только приказом.

* * *

Вечером я собрал семерых, которые были сочтены способными пойти в бой. Даже гаденыша Борю привлек. Отпускать у себя не буду, чтобы и мыслей у говнюка не возникало рыпнуться. Как кто-то говорил, что врагов надо держать ближе, чем друзей. Сезин, конечно, не враг мне, но очень уж стремится. Скорее всего, из-за своей дурной головы, так на то я и командир, чтобы вложить мозги тем, у кого их не хватает.

Я даже не поленился — написал что-то вроде боевого приказа. Кто что делает, куда идет. Довел его и до Веры.

— Ты главное береги себя, не лезь по дурному один на немцев, — тяжело вздохнула рыжая.

— Тут уж как карта ляжет, — пожал я плечами. — Прорвемся к нашим, в Шепетовке пойдем в ЗАГС.

— Это ты мне так предложение делаешь? — засмеялась Вера.

— Ты же не против? — я взял подругу за руку, оглянулся. Мы отошли за машины, за нами никто не следил.

— Не против, — опять вздохнула рыжая. — Только неожиданно всё… А так хочется, чтобы и платье, и… всё!

— Все будет, обещаю!

— Петь, ты ведь в любви мне еще ни разу не признавался.

Вера выглядела уже даже не веселой, а озадаченной.

— Я вообще не по этому делу. У меня плохо выходит красивые слова говорить, про чувства там…, — я замялся.

— Все нормально, — Вера поднялась на цыпочки, поцеловала меня. — Я тоже тебя люблю. Береги себя! Слышишь?!

— Слышу, — я обнял Веру и прихватив гранаты, пошел в сторону луга.

* * *

Позицию немцев я обошел по большой дуге. Последние метров триста я прополз на брюхе, костеря эту войну, Гитлера, всю немецкую нацию, которая будто с ума сошла и полезла на всю Европу. А ты тут в пыли ковыряйся.

Батеряю охраняло два постовых, но так, тяп-ляп. Регулярно останавливались поболтать и покурить. Нет, не пуганый еще немец! Вот в 42-м фашисты будут настороже — световые ракеты бессчётно, жестянки на колючей проволоке…

Без особого труда я пробрался к зарядным ящикам, поставил там пару растяжек. Еще несколько гранат насторожил возле пушек. Если просто так кто пройдет, ничего не случится, ну, а если кому приспичит пострелять — пожалуйте бриться. Здесь всё, теперь побеспокоим пехоту.

Я посмотрел на часы. В свете луны засек время. Час ночи. Наши на той стороне уже должны были выдвинуться на позиции, а водители прицепить мой «ман» на буксир к машине Оганесяна. Надо поторопиться. Когда всё случиться, мы не знаем, а наготове быть пора.

Я вернулся, и мы поползли к немецким постам. Да уж, молодость прошла, устал основательно. Ладно, потом отдохнем. Если получится. Тьфу ты, не если, а когда. Моей целью был офицерский блиндаж. Добежать до него метров двести и забросать оставшимися гранатами. Совсем ерунда, если со стороны посмотреть. Одно только неудобство: нельзя теперь шуметь никак до последней секунды: какими бы разгильдяями ни были часовые, услышат враз.

И конечно же, без сюрпризов не обошлось. Боря кряхтел рядом со мной и ворочался так, будто он не сигнала к атаке ждет в непосредственной близости от вражин, а на танцах в парке культуры собирается пригласить на тур вальса красавицу-соседку. Даже живительные тычки локтем не очень его вразумляли. А через часочек примерно и вовсе решил отползти в сторону — помочиться приспичило убогому. Конечно же, я предложил ему дуть под себя, если такой нетерпеливый. Поерзал и успокоился.

А время тянулось медленно, будто кто-то там наверху прикрутил крантик, через который оно течет, почти до упора. Я старался отогнать всякие пораженческие мысли, но они всё лезли и лезли в голову. Боюсь представить, какое настроение царило среди наших, оставшихся у машин.

И вдруг ночную тишину разорвала очередь из пулемета. Длинная, патронов на десять-двенадцать. А через минуту еще одна. И следом за ними — две белых ракеты. Раздались выстрелы из пушек, новые очереди. Это уже от наших. Пора начинать.

Я вскочил на ноги и побежал к блиндажу. Часовой услышал и повернулся на звук, но я не стал останавливаться и отвлекаться на него. Пока он сдернет с плеча свой карабин, пока изготовится к стрельбе, я уже пробегу сколько-то, должен успеть. Только почему-то я не слышу за собой Борю. Где-то сбоку раздался выстрел из «мосинки», потом еще один, сразу после этого заработал немецкий пулемет, но вовсе не с немецких позиций. Действуют ребята, молодцы! А вот и мой часовой смог открыть огонь, да только попасть по бегущему в темноте не так и просто!

Я споткнулся и чуть не рухнул на землю, теряя драгоценные секунды. Сколько их уже прошло? Не знаю, не до счета. Чудом удержавшись на ногах, я продолжил бег. Вот и дверь блиндажа, как раз кто-то открывает ее изнутри, пытаясь выйти и разобраться, что происходит снаружи. Но не тут-то было! С разгону я врезался в нее и затолкнул не ожидающего ничего такого немца внутрь. Тут же приоткрыл дверь и бросил туда заготовленную «лимонку». Бухнуло, кто-то закричал и я повторил фашистам удовольствие еще одной гранатой.

Со стороны батареи раздался оглушительный грохот, полыхнуло так, что я почти ослеп. Мягко толкнула взрывная волна. Ага, кто-то влетел в растяжку, сдетонировали снаряды.

Бой разгорался, со стороны лесочка послышался шум моторов — ехали наши «маны».

— Борька, пидорас ты несчастный, где ты есть?!

Пора уже было бежать к колонне, а дурак куда-то пропал. Теперь, в поднявшейся шумихе, попробуй найти его. Возле других блиндажей раздались взрывы гранат: значит, наши самые смелые планы претворили в жизнь бойцы из ходячих раненых.

Вдруг ко мне подбежал, шатаясь, часовой, ударил меня штыком. Бил он вяло — похоже его контузило взрывом — я легко увернулся. Но потом до немца дошло, что карабин не для ношения на плече и он попытался выстрелить в меня. Нажать на спусковой крючок у него получилось, только попал он в луну, выглянувшую из-за туч. Я оказался метче, хоть и немного задумчивее и немец упал куда-то вниз, я уже не смотрел.

В темноте я услышал топот множества ног, приближающийся от наших позиций. Бежали молча, без дурных воплей, которые так любят показывать в кино. Сейчас как бы не порешили сгоряча. Немцы кое-где постреливали, но вяло, поодиночке. Да и куда стрелять? В ночную темноту?

Наконец, кто-то догадался запустить осветительную ракету, следом за ней еще одну. Наши были уже метрах в двухстах. Я встал, поднял руки и закричал: «Свои, братцы, свои!». Бросился к ним навстречу, хотя, конечно, в таких случаях лучше замереть и не двигаться: в горячке кто-нибудь может и пульнуть, и даже попасть.

Но меня услышали. Какой-то лейтенант подбежал ко мне, опустил мои поднятые руки своими и спросил, задыхаясь от бега:

— Ты Соловьев?

— Я. Там по дороге грузовики, это наши, медсанбат, раненые! Передайте, чтобы не стреляли!

* * *

— Ну, давай еще по одной и спать.

Бровастый лейтенант со шрамом на щеке разлил водку по стаканам. Мы сидели в его хате, выпивали. Сначала я рассказывал про прорыв, потом разговор зашел про документы. Я разложил на грубо сколоченном табурете папку с бумагами 4-й айнзацгруппы, чемоданчик с деньгами. Марки на командира впечатление не произвели. Он попытался прочесть документы, но получалось у него откровенно плохо, он, как и я, в немецком «плавал».

— Зондеркоманды какие-то, — пожал плечами лейтенант, выпил водку залпом, даже не поморщившись. — Пусть особисты разбираются. Уже вызвал.

У меня неприятно так екнуло внутри. Ничего хорошо от встречи с этой братией я не ожидал. Может, Григорий поможет? Я в сомнении посмотрел на бровастого. Мужиком он оказался правильным, сильно нам помог с прорывом. Поддержал всеми силами, даже вызвал артнелет по позициям немцев, после того как мы проехали опорный пункт. Жаль, конечно, что пришлось отойти — держать их было некем.

— Тебе, Петя, Отвага полагается за подвиги то. — почесался Григорий. — Или даже Красное знамя.

— Мы-то ладно, а вот Петленко, без которого сегодня ничего не сложилось бы — этого без награды никак оставлять нельзя, — заметил я.

Сержант, как оказалось, до своих дополз с трудом. Прямо возле немецких позиций с ним случился припадок, а потом еще несколько, когда он ввалился в наши окопы. После этого он надолго потерял способность что-то рассказывать, пару часов, со слов Гриши, он буровил невесть что и не понимал, где находится. Как очухался, всё доложил и нарисовал, повторил трижды — и снова свалился в следующих один за другим припадках. Ближе к ночи его погрузили на попутку вместе с ранеными и увезли в медсанбат. Я его уже не застал.

Я же задумался о Вере. Ее увели санитарки батальона, раненых разобрали по блиндажам в ожидании утра. Меня к себе пригласил Григорий. Сам сделал бутерброд с салом, налил из фляги водки. Напряжение боя постепенно отпускало, я расслабился.

— Точно подорвал батарею? — лейтенант убрал документы, захлопнул крышку чемодана.

— Взрывы были, да и пушки молчали. Завтра точнее из КП разглядишь. Стереотруба-то у тебя есть?

— Чего нет, того нет. Трубы нет, боеприпасов на один бой, продукты тоже заканчиваются. Чем послезавтра буду красноармейцев кормить? Еда еще полбеды, а чем воевать? У немца юнкерсы, что ни день, утюжат позиции. У нас еще ладно, а там, — Григорий махнул рукой в сторону Шепетовки. — Совсем плохо. Укрепрайону достается, бомбят и бомбят. Надо отходить к Киеву, там мощные дзоты и доты, — лейтенант понизил голос. — Но за такие разговоры могут и к стенке поставить. У меня в роте половина штыков в строю… А что нам обещали?? Малой кровью на чужой территории! Ну и где эта территория? Львов сдали, Минск тоже….

Я посмотрел в сомнении на Григория. Он раскраснелся, глаза налились кровью. У командира явно наболело.

— Немцы лучше нас во всем — связь, авиация, диверсанты ихние эти… Двух связистов у меня подрезали, представляешь? Еле нашли трупы.

— Гони ты от себя эти дурные мысли, Гриша. Воевать долго, немец силен, за ним вся Европа. Хреново, конечно, сейчас. Но мы и не таким монстрам головы сворачивали. Наполеон даже в Москву вошел и что? Монголы триста лет страну терзали. И где они? А мы только крепчаем. Что нам остается? Сцепить зубы и драться. Оторвем башку и Гитлеру. Вот увидишь, в Берлине все кончится, поссым с тобой на Рейхстаг. Мы — народ-победитель.

— Это очень точно сказано! — в хату зашел политрук Певцов. Меня с ним познакомили сразу после прорыва, именно он занимался размещением раненых и обожженных. Низенький, кривоногий, с большой проплешиной на темени — Певцов был настоящим мотором. Везде успевал, всем давал указания. Такой вот человек-оркестр.

— Петр эээ.

— Николаевич, — подсказал я сам. С заминкой. Чуть не произнес Георгиевич.

— Да, Петр Николаевич, вы настоящий герой, тут нет сомнений. Я уже написал рапорт своему начальству. Фу… Какой тяжелый день… — Певцов снял фуражку, вытер лоб платком и унюхал водку. — Мне нальете?

— А что это за документы? И чемодан… странный какой-то. Такие у нас не выпускаются.

— Немецкий.

Я открыл крышку, показал пачки с рейсхмарками. У Певцова округлились глаза. Пришлось по второму кругу рассказывать наши приключения. Политрук махнул стакан, занюхал рукавом.

— Слов нет. Вас в Москву надо! О таких вещах должно высшее руководство узнать… Ходили слухи про то, что творят немцы с евреями в Польше, но тут, — Певцов полистал документы. — Конкретные планы, списки…

— В дивизию я сообщил, — пожал плечами Гриша. — А там как решат.

— Их тоже бомбят день и ночь. Им не до нас. Надо на Киев выходить. Есть у меня в политуправлении дружок старый, дерну его, — немного подумав, предложил политрук.

Лейтенант разлил остатки водки, я с сомнением посмотрел на стакан. В голове уже прилично так шумело, понимал, что уже хватит. Хотелось спать, но бросать застолье тоже не вариант. Мужики обидятся. И политрук и лейтенант правильные такие, боевые. Жалко, если сгинут в киевском котле. Я загрустил. Сколько друзей сожрала эта проклятая война, сколько людей хороших… Они, собственно, первыми и погибали. Поднимали роты в атаку, закрывали телами гранаты и мины. Я заметил на стене хаты старенькую гитару. Взял ее в руки, провел по пыльному грифу.

— Играешь? — заинтересовался Певцов

— Да было такое, тренькал в самодеятельности.

Уточнять, что случилось это в лагере, для галочки перед проверяющими — разумеется, не стал.

Я потрогал струны. Гитара была расстроена, пришлось подтягивать колки. Взял первый аккорд:

— Темная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…

Изображать из себя Утесова или Бернеса не стал — все равно не получится. Прибавил голоса:

В темную ночь ты, любимая, знаю не спишь

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь…

В дверь начали заглядывать связисты, что сидели в соседней комнате.

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз

Как я хочу к ним прижаться сейчас губами

Темная ночь разделяет, любимая, нас

И тревожная черная степь пролегла между нами…

Не все аккорды я точно помнил, там, где забывал — просто пропевал голосом.

Верю в тебя, в дорогую подругу мою,

Эта вера от пули меня темной ночью хранила

Радостно мне, я спокоен в смертельном бою

Знаю, встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось…

Я еще только половину пропел, как увидел, что в уголке глаз политрука появились слезы. Взгляд Гриши тоже остекленел.

Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи,

Вот и теперь надо мною она кружится.

Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь

И поэтому знаю со мной ничего не случится…

Я отставил гитару прочь, допил свой стакан.

— Еще! — Григорий схватил меня за руку.

— Повтори! — политрук попытался закурить, но спички ломались.

— Товарищ лейтенант, — загалдели связисты в двери. — А кто автор? Чьи стихи?

Вот же попал. Фильм Два бойца же только в 43-м году выйдет…

— В гарнизон артисты приезжали. Поэт э-э-э… не помню уже, как звали, и композитор, сейчас, на языке вертится… Богословский, Никита. После концерта исполняли за столом новые вещи. Кое-что запомнил, — я почувствовал, что с враньем надо завязывать, иначе сам запутаюсь. — Товарищи, давайте завтра, а? Устал, сил нет.

— Пожалуйста! — народу в дверях прибавилось. — Последний раз.

Пришлось исполнять на бис. Теперь уже меня наградили настоящими аплодисментами. И все равно не отпустили спать, пока не записал народу слова и аккорды.