На роду ту Козарушка попортили,
Отец с матерью Петровича не злю́били,
Отсылали Козарушка ко бабушке,
Да ко бабушке Петровича, к задворёнке,
Не велели кормить хлебом круписчатым,
Не велели поить водой мёдовыя —
Да велели кормить хлебом гнилым же всё,
Да велели поить водой со ржавчинки.
Уж как тих речей бабушка не веруёт —
Да кормила Козарушка хлебом круписчатым,
Да поила Петровича водой мёдовыя.
Еще стал наш Козарушко пяти, шти лет,
Еще стал-то по улочке похаживать,
Еще с малыма ребятушками поигрывать.
Ёго дразнят тут маленьки ребятушка{456}:
«Не прямого ты отца, не пря́мой матушки, —
Еще всё ты ведь ходишь чужой ‹...›».
Еще как эти речи не в любви пришли:
Он которого ухватит как ведь за руку —
Оторвет у того да он праву́ руку;
Он которого ухватит как ведь за ногу —
Оторвет у того он праву ногу.
Еще сам пошел втипо́р да как ко бабушке,
Еще сам говорил ей таковы речи:
«Уж ты ой еси, бабушка-задворёнка!
Ты скажи-ткося мне, да кто у мня отец ведь, мать, —
Меня дразнят тут маленьки ребятушка.
Да зовут-то меня всё как вы ‹...›».
Говорила ёму бабушка-задворёнка:
«Уж ты вой еси, Козарушко Петрович-от!
У тя отец ведь-то Петр да Коромыслович,
Еще матушка — Петрова та молода жона».
Говорил-то Козарушко таковы речи:
«Уж ты вой еси, ты бабушка-задворёнка!
Напеки-ткосё мне подорожничков,
Уж ты дай мне шляпочку равно тридцать пуд,
Уж ты дай-ка мне клю́чёчку равно сорок пуд».
Напекла ёму бабушка подорожничков,
Да дала ёму бабушка тут шляпочку,
А дала ёму бабушка ведь ключёчку,
Да пошел наш Козарушко искать батюшка.
Да приходит Козарушко в ту дере́вёнку, —
Да играют на улочке маленьки ребятушка.
Он ведь спрашивал да как у маленьких ребятушок:
«Еще где то Петрово как подворьицо?»
Отвели ёму ребятушка подворьицо,
Да скричал-то Козарушко громким голосом:
«Уж ты вой еси, Петр да Коромыслович!
Не бывало ли у тя да чадышко милоё,
Еще на́ имя Козарушко Петрович-от?»
Да избенка у Петра вся пошаталася,
Ставники ти у ёго вси покосилися.
Отвечал-то Петр да Коромыслович:
«Не бывало у нас тако чадо милоё».
Да ведь прочь пошел Козарушко Петрович-от,
Покатились по белу лицу горючи́ слезы,
Да пошел-то Козарушко во чисто полё,
Разоставил бело́й шатер поло́тняной,
Да валился он сам во белой шатер.
Да выходит в полно́чь ту из бела́ шатра,
Услыхал-то в чисто́м поли девять го́лосов.
Там ведь плакала в чистом поли красна девица:
«Да коса ты, коса да моя русая!
Да плели тебя, коса, да на святой Руси,
Расплетут тебя, коса, да в проклято́й Литвы.
Кабы был у мня ведь брателко Козарушко,
Он не дал тут поганым татарам-то на пору́ганье».
Еще обрал Козарушко белой шатер,
Еще сам побежал-то да во чисто полё,
Он избил-то всих да семь разбойников,
Еще отнял у их свою да как родну́ сёстру.
Еще сами пошли они ко батюшку,
Ко тому жо Петру ту Коромыслову,
Приходят ко ёго-то да ко подворьицу,
Да скричал тогда Козарушко громким голосом:
«Уж ты вой еси, Петр да Коромыслович!
Не бывало ли у тя-то да чадо милоё,
Еще на имя тут Марфушка — лебедь белая?»
Да выскакивал Петр тогда на улицу
Со своей-то он да с молодой жоной:
«Да бывало у мня тако чадо милоё,
Еще на имя тут Марфушка Петровна та».
Еще брал он ведь Марфушку за праву́ руку,
Да повел-то ведь Марфушку в свою горницу,
Еще тут же пригласил да Козарушка Петровича{457}.
А да у Федора-купца да у Черниговца,
Было у ёго да всё два чадышка:
Одно чадо — да дочи да всё Еленочка,
Да Еленочка была да всё прекрасная,
Да второ чадо-де — Козарушко-де Федорыч.
Наезжали-де воры да всё разбойники,
А да ограбили купца да всё Черниговца,
Увезли-де дочь Еленочку прекрасную.
А запечалился купец да всё черниговский.
Говорил ему сын да всё родимой нонь:
«Уж ты ой еси, батюшко, черниговской купец!
Не печалься ни об чем, да всё не надобно, —
Да поеду-де я да во чисто полё,
Отыщу-де Еленочку прекрасную».
Говорил ему папенька родимой же:
«Уж ты ой еси, Козарушка Федорыч!
Поезжай-ка ты, Козарушка, во чисто полё,
Отыщи-тко мне Еленочку, дочь прекрасную,
Да за то я тебе дам да золотой казны,
Золотою казны даю бессчетною».
Да поехал-де Козарушка во чисто полё,
Еще едёт-де Козарушка всё три месяца,
Да искал он себе да поединщичка,
Поединщичка себе, да сопротивничка, —
Со своей-де он силою побрататься.
Да не мог он найти да поединщика,
Поединщика себе, да супротивника.
Из славное матки Кубань-реки
Подымалася сила татарская,
Что татарская сила, бусурманская,
Что на славную матку святую Русь.
Полонили матку каменну Москву.
Да доставалася девица трем татаринам{460},
Трем татаринам девица, бусурманинам.
Как первой-от говорил таково слово:
«Я душу красну девицу мечом убью».
Второй-от говорил таково слово:
«Я душу красну девицу копьем сколю».
Третей-от татарин говорил таково слово:
«Я душу красну девицу конем стопчу».
Как из далеча-далеча из чиста поля
Что не ясён сокол в переле́т летит,
Что не серой-от кречет воспархиваёт, —
Выезжает удалый доброй молодец.
Он первого татарина мечом убил,
Он второго татарина копьем сколол,
Он третьёго татарина конем стоптал,
А душу красну девицу с собою взял.
«Уж мы станём, девица, по третям ночь делить,
По третям ночь делить, да ино грех творить».
Как спроговорит душа красна девица:
«Уж ты ой еси, удалой доброй молодец!
Ты когда был отца лучше, матери,
А теперече стал хуже трех татар,
Хуже трех татар, бусурманинов».
— «Уж ты ой еси, душа красная девица!
Ты которого царства, отечества?»
— «Уж ты ой еси, удалой доброй молодец!
Я сама красна девица со святой Руси,
Со святой Руси, да из славно́й Москвы;
Я ни большего роду, ни меньшего,
Что того же было роду кнежейского;
Как у моего батюшка было девять сынов,
А десята та я, горё-горькая:
Четыре-то брата царю служат,
А четыре-то брата богу молятся,
А девятой-от брат — богатырь в поли,
А десятая та я, горе-горькая».
Как спроговорил удалой доброй молодец:
«Ты прости-тко меня, девица, во первой вины,
Во первой вины во великое, —
Уж ты по роду мне сестрица родимая.
Мы поедём, девица, на святую Русь,
На святую Русь, во славну Москву».
«Кто же бы меня да ето выкупил,
Выкупил да меня, выручил
От трех татар да некрещёные,
От трех собак небласловлёные?»
Как спроговорит да доброй молодец:
«Ты садись, девица, на добра коня,
Поедём, девица, во чисто полё».
Садилась девица на добра коня,
Говорила девица доброму молодцу:
«Ты поедём-ка, да доброй молодец,
Ко божьей церкви да повенчаемся{462},
Злаченым перстнём да поменяемся».
Как спроговорит да доброй молодец:
«У нас ведь на Руси не водится —
Брат-от на сестры не жонится{463}».
Слазила девица со добра коня,
Поклон дала да до белых грудей,
Другой дала до шолкова пояса,
Третей дала да до сырой земли:
«Спасибо, брателко родимой мой, —
Выкупил да меня, выручил
От трех татар да некрещёные,
От трех собак небласловлёные».
Тут Михайлу за беду стало́,
Сдергива́т он с них бел шатер,
И бел шатер да полотняной.
Сохватались три татарина,
Сохватались за Михайла Казарятина.
Он первого татарина взял ра́зорвал,
Другого татарина взял ро́стоптал,
Третьего татарина взял за ноги,
Бросил его в батюшко в сине море.
И собирал он бел шатер полотняный,
И завязывал в тороки шелковые,
И садился добрый молодец на добра коня,
Вставал он в стременышко вальяжное,
И садился во седелышко черкасское,
И садил за себя душу красну девицу.
И везет ее от синя моря,
От синя моря, от сыра дуба.
Сколько ехал удалой добрый молодец,
Сколько ехал по чисту полю,
Одержал своего добра коня ступисчата,
Слезал он, добрый молодец, со добра коня,
И снимат он красну девицу,
И ставит свой бел шатер полотняный.
И стал он с девицей опочив держать, —
И плачет красна девица, как река течет,
Сама говорит таковы слова:
«Ой ты гой еси, удалой добрый молодец,
Скажи ты мне наперед свою отчину —
Царь ли ты, царевич, король ли ты, королевич,
Али ты роду крестьянского,
Али ты роду мещанского?»
Тут-де молодец не слушает.
И плачет красна девица, как река течет,
И возрыдаючи, слово молвила:
«Ой ты гой еси, удалой добрый молодец!
Скажи ты наперед свою отчину —
Царь ли ты, царевич, король ли ты, королевич,
Али роду ты крестьянского,
Али ты роду мещанского?»
И тут молодец ее не слушает.
Тут девица плачет, как река течет:
«Ой ты гой еси, удалой добрый молодец!
Ты скажи мне наперед свою отчину».
И проговорит удалой добрый молодец:
«Я не царь-де, не царевич, не король я, не королевич.
И я роду не крестьянского,
И я роду не мещанского, —
Я из того Волынца, крепка города,
Из той Корелы из богатыя,
Молодой Михайло Казарятин,
Казары, попа церкви соборныя».
Проговорит красна девица,
Сама плачет, как река течет:
«Ой ты гой еси, удалой добрый молодец!
Я сама оттуль, красна девица,
Из того Волынца, крепка города,
Из той Корелы из богатыя,
Казары дочь, попа церкви соборныя».
И тут-то добрый молодец возрадовался,
И скачет он скоро на резвы ноги,
Берет ее за белы руки
И целует ее во уста сахарные:
«Здравствуй, ты моя сестрица родимая,
Молода Настасья дочь Казаришна!»