Представленный к высшей пограничной медали сержант Анатолий Осокин рассказал:

— В двенадцать часов ночи мы должны были идти в наряд. Оделись и ждали вдвоем в комнате дежурного, чтоб капитан дал нам приказ. В это время позвонили с соседней заставы, что найден след. Младшего по наряду Салтыкова послали за собакой, а мне сказали, чтобы я перекрывал границу. Салтыкову я все это уже объяснил на ходу. Собаку Рекса пустили вперед. Бежим. А бежать трудно: мы же оделись по-полярному, в маскировочных халатах. Граница за семь километров. Капитан сказал: умри, но будь там за тридцать минут. На дороге гора; вы их видали, они довольно высокие здесь и крутые. Я догоняю Салтыкова, хочу сказать, чтобы он был поосторожнее, а то, если свалимся и лыжные палки потеряем или сломаем, нам каюк, ничего уже не сделаем. Собака тащит его, он даже споткнулся о камень перед самым спуском. Я только хотел спросить, что это ты, мол, чуть не загремел? Граница-то близко, метров двести. Ну, глянул вниз и вижу: уже на полгоры взобрался человек. Сразу в глаза бросилось, что черный — без маскхалата, значит, чужой.

— Это первый на вашем счету? Не испугались?

— Да нет. Не успел даже растеряться. Младший мой стал подниматься, но я его легонько хлопнул по плечу: мол, лежи. Видишь, ползет! Салтыков притаился. Автоматы по-быстрому из-за спины сняли и залегли. А тот лезет, ничего не слышит; подъем крутой, лыжи скрипят. Подпустили поближе. Кричу: «Стой, руки вверх!» Он остановился, посмотрел на нас снизу и поднял руки вместе с лыжными палками. Что-то бормотал, вроде «Работы ищу». Я младшему приказал немного отодвинуться и в случае чего стрелять. Он отполз и занял место в кустах. А я стал спускаться к нарушителю. Гора хоть и небольшая, а крутая. Месяц немного светил. Вдруг слышу за спиной свист лыж, сучки трещат. Еще кто-то идет. А кто? Ну, изловчился, оглянулся, смотрю: свой, сержант. Сразу отлегло. Тут мы подошли уже с двух сторон. Обыскали нарушителя, оружия с ним не было, только нож в сумке; наверное, хлеб резал. Тут и еще с собакой подмога подоспела. Стали осматривать местность. Видим: лыжня у кустов. Может, еще кто хоронится? Оказалось — его же собственная; хотел, видно, назад за кордон уйти. Поставили его снова на лыжи, и те, что пришли попозже, повели. Ну а мы с Салтыковым продолжали нести службу, как первоначально было приказано. Вернулись только в шесть утра, а его уже не было — увезли.

Толя Осокин, герой этих дней, волжанин, — на редкость привлекательный парень! Он по-юношески тонок станом и свеж лицом. Волосы у него темные, черты правильные; во всем облике преобладает выражение собранности. Вместе с тем темно-карие мальчишеские глаза блестят и лучатся; улыбается открыто. Ему все интересно. Но он не назойлив. В этом крестьянском парне нет ни тени простоватости или робости. Он серьезен, скромен и внимателен.

Вообще я видела на заставах многих двадцатилетних юношей, с которыми хотелось говорить о самых сложных вещах; видимо, к этому поколению по наследству перешла советская интеллигентность и советское же чувство собственного достоинства. Мы сами не всегда замечаем, что они уже появились и теперь всасываются детьми с молоком матери, как свойство народа.

У пограничных ребят взгляд прямой, иногда умно иронический, они тонко подмечают смешные стороны в человеке: неумелость, напыщенность. Но вместе с тем охотно и дружелюбно отзываются на всякое открытое слово. Я испытывала к ним чувство уважения с примесью некоторой грусти: ведь это подросла уже наша собственная смена! Смена тех мальчишек, с которыми я сидела двадцать лет назад за партой и которые сложили свои вихрастые головы и под Сталинградом и на Курской дуге. А мы сами были сменой пограничникам сорок первого года, насмерть стоявшим у застав…

Хочется пожелать добра Анатолию Осокину. И нет зависти к его молодости. Только желание, чтоб он и его товарищи пошли дальше и сделали больше, чем успели мы в их годы.