Больше всего надеялась, конечно, на Феозву. Но про Феозву особый рассказ.

Во-первых, это не географическое название и не сорт цветка. Это — женское имя. Хотя бьюсь об заклад, что из тысячи моих читателей ни один о нем не слышал.

Я его затверживала двое суток. Наконец не выдержала и сказала, что придется записать по буквам.

— А зачем? — неприветливо спросила Феозва, чуть оборачивая голову.

Она топила печь и стояла перед распахнутой дверцей, залитая ярким пляшущим светом. Охапка березовых поленьев курилась с мороза.

Феозва стеснялась своего имени. Она поморка с Канина носа, вышла замуж за начальника заставы, и вот уже сколько лет делит с ним суровую отшельническую пограничную жизнь.

Сейчас она замещала уехавшую в отпуск хозяйку пограничной гостиницы, и я совершенно не понимала, когда она ест, когда спит, когда досматривает троих детей.

Она спросила через плечо, зачем мне записывать ее имя.

Я ответила, что такая уж у меня профессия — запоминать все интересное.

— А моя профессия топить печи, — с вызовом отозвалась она.

«Ах, как ты горда, Феозва!» — подумала я с улыбкой. Честное слово, не помню, чтоб какой-нибудь человек доставлял мне такое удовольствие одним своим видом.

Кстати, она совсем не походила на сказочную Марью Моревну, придуманную Пришвиным. Это вполне современная молодая женщина, миловидная, с завитыми волосами и накрашенным ртом (ярко-красным, потому что последняя мода — жемчужно-розовые губы — еще не дошла сюда). На ней вязаная жакетка и черные валенки, ворот нараспашку. Я смотрю на нее и ежусь от холода. А она топ-топ валенками то по двору в метель, то по коридору холодному, как погреб. И тотчас по ее следам начинают твориться добрые дела; гудят огнем печи, летает по полу веник.

В два часа ночи она принимала гостей с поезда. В семь утра отправляла их. Печи, числом до пяти, топила дважды: утром и вечером. Мерзляки, вроде меня, вызывали в ней, должно быть, презрение. Ведь она-то жила здесь с детьми круглый год, дети ездили в школу в поселок Никель за десять километров. Сама она бегала по стольку раз в день от дома до гостиницы в глухую ночь, в обед, на рассвете. А здесь часты бураны, когда не видно ни зги, трескучие морозы, от которых захватывает дух.

Впрочем, у меня перехватывало дыхание всю первую неделю. Стоило пройти шагов десять по наировнейшей дороге самым медленным шагом, как начинало колотиться сердце: сказывается недостаток кислорода. Иногда даже тоненько звенело в ушах, как при начале горной болезни. Хотя вместе с тем воздух тут чистейший и даже какой-то душистый, словно сам вид снегов вокруг насыщал его особым ароматом.