Напевы былин новгородского цикла не составляют обособленной группы в творчестве русских сказителей и сказительских ансамблей. Они не возникали одновременно с сюжетами, не закреплены за ними, а являются разовыми, музыкально-диалектными формами эпического сказывания «вообще», сказывания в определенной, уставной интонационной манере.
Традиция напевного сказывания входит корнями в далекое прошлое истории человечества, носит международный характер. У многих народов сказительство связано с инструментальным сопровождением.
Русские былины содержат яркие свидетельства утраченного где-то в XVII—XVIII вв. аккомпанемента гусельного, гудошного, лирного (лира — «рыле́»), следы которого хранят не только сами сюжеты, но и поэтические конструкции (тирадные смысловые строфы, обычно отделяемые отыгрышами у украинских кобзарей, южнославянских юнаков-гуслистов, среднеазиатских акынов, манасчи и т. д.). Эти следы нетрудно обнаружить также в интонационных оборотах, сохраняющих память о строе инструментов; в особой метроритмике, порожденной видовыми особенностями аккомпанемента (щипковая, ритмическая игра или — кантиленная, долгозвучная)[37].
В музыкально-языковом отношении существует определенная связь между формами эпического и ритуального напевного сказывания (искусство при́чити, интонированных приговорных и заговорных «волхвований»).
В настоящем издании по счастливой случайности могут быть представлены основные русские напевные стили былинного эпоса. Поэтому нотные приложения скомпонованы по принципу выявления сказительских школ и музыкально-диалектных регионов.
* * *
Наиболее древним и стилистически-компактным представляется искусство прионежских сказителей, не знавшее ансамблевых форм, и сходная с прионежской часть пинежской традиции, отличающаяся от остальных школ «архангельского» Севера России.
Для Прионежья характерно многообразие индивидуальных форм напевного сказывания, династический принцип наследования сказительского мастерства.
Если вспомнить волнующие строки П. Н. Рыбникова об исполнении Леонтием Богдановым «Садко» у костра, на Шуй-Наволоке, и его же нарекания в адрес «испорченного стиха» в былинах этого сказителя, мы становимся свидетелями длящегося до настоящего времени непонимания механизма живой импровизации стиховой и строфной, когда от сказителя заранее ожидается некий выдержанный «эпический размер».
Сохранившиеся записи напевов двух былин Леонтия Богданова («Садко» и «Хотен»), сделанные по просьбе П. Н. Рыбникова в 1862 г. и опубликованные в наше время И. М. Колесницкой с реконструкцией дальнейшей растекстовки, приводятся здесь в несколько измененной редакции (№ 1 и № 2)[38]. Стилю напевной декларации Л. Богданова (д. Кижи) близки по манере напевы семьи Суриковых (д. Конда).
Здесь публикуется напев былины о Василии Буслаевиче в записи С. И. Бернштейна 1926 г. от А. Б. Сурикова (№ 3)[39]. Строфная вариативность, регулируемая возгласной интонацией зачинного стиха, привлекла внимание А. М. Астаховой, которая опубликовала полную тестовую расшифровку фонограммы в ее подлинном структурном виде (Былины Севера, т. 2. М. — Л., 1951, с. 508. Фонограммархив ИРЛИ, ФВ № 727—731). Лакуны в тексте, происходящие от дефектов звукозаписи и смены валиков на фонографе во время исполнения былины, легко восполнимы по записи того же времени от А. Б. Сурикова, опубликованной в «Онежских былинах» Соколова-Чичерова (№ 136).
Напев былины о Садко известного пудожского сказителя Ф. А. Конашкова (№ 4) записан не одновременно с публикуемым текстом (№ 35). Фонограмма 1940 г. (Фонограммархив ИРЛИ, ДЛ № 222) свидетельствует о неустойчивости былины в памяти сказителя. Единственная напевная формула Ф. А. Конашкова, на которую он сказывал свои былины, располагает значительной стиховой вариативностью (изменчивостью количества слогов в стихе), однако строфическая организация его менее рельефна, нежели у Рябининых и Суриковых. Своей распевностью напев Ф. А. Конашкова интонационно ближе основному «рябининскому».
* * *
Пинежские сказительские школы обычно связывают со скоморошьей традицией. Действительно, документальные следы расселения беглых скоморохов на пинежском Подвинье явственны. Однако не эти свидетельства и не обилие персонажей скоморохов в сюжетах эпических сказаний (притч, баллад, небылиц) отличают эту стилистическую группу, но кратко напевные стиховые конструкции, которые А. Л. Маслов называет напевами «скоморошьего размера»[40]. Он не ставит их в связь с аналогичными прионежскими и другими музыкально-диалектными формами и поэтому фетишизирует само понятие «скоморошности» стиля.
Напев Тимофея Шибанова из д. Першково в былине о Василии Буслаевиче (№ 5) свободой формирования стиховых и строфных конструкций, декламационным характером интонирования напоминает напевы прионежских сказителей (Л. Богданов, Суриковы).
Напев его притчи о Терентии-муже и скоморохах (№ 5а) настолько близок напеву того же сюжета из сборника Кирши Данилова, что его можно считать минорным вариантом «Гостя Терентьиша» (Кирша Данилов. М. — Л., 1958, № 2).
Притча о Вавиле и скоморохах М. Д. Кривополеновой из д. Шотогорка (№ 6) знаменита не только налету схваченным от сказительницы названием «погудка», которое стало употребляться даже в качестве жанрового термина в применении к «скоморошинам», но и особым присутствием в тексте музыкального смычкового инструмента «гудка», указаниями на тип аккомпанемента: «перегудывать», «переигрывать» строфы, т. е. петь с отыгрышами. Сама мелодия напева носит наигрышный, «смычковый» характер.
* * *
Основные эпические напевы сборника Кирши Данилова трудно отделить по стилю от прионежско-пинежских, особенно пинежских.
А. Л. Маслов на основе знания мелодического состава былин Севера России говорил еще в 1902 г. о близости мелодий сборника напевам архангельских эпических школ[41]. Привязка сборника к «западносибирской эпической традиции» сомнительна[42].
В 1969 г. опубликован труд В. М. Беляева, посвященный реставрации напевов сборника Кирши Данилова[43]. В своей книге автор полемизирует с предшествовавшими реставраторами, обосновывает свои позиции, говорит об особой строфности эпических форм, о свободе комбинирования попевочного материала в сказительской практике и т. д. В реставрациях В. М. Беляев не желает потерять для вокала ни одной ноты наигрышей, произвольно комбинирует попевочные структурные части, меняет длительности нот оригинала. Благодаря наличию неоправданных допусков реставрации его далеко не всегда убедительны.
Мелодии сборника Кирши Данилова изложены в скрипичной транскрипции без подтекстовки, что дает основание предполагать скрытую здесь традицию пения с сопровождением гудка или имитирующего его инструмента. Некоторые части мелодий неудобны для пения. По-видимому, читавшему ноты сборника предназначалось самому отделять, что надлежало петь по гудку («погудка») и что «перегудывать» между строфами (см. с. 345). Учитывая эти особенности нотного материала сборника, методика реконструкции, предпринятая в настоящем издании, заключается в одновременном показе оригинала (нижняя, инструментальная строчка) и вокализации удобных для пения частей мелодии (верхняя строка, с октавным понижением). Постиховое, пофразовое расположение нотных строк дает возможность нумеровать части напева в порядке следования в оригинале. Таким образом читаются все допущенные перестановки музыкальных фраз.
В. М. Беляев отмечает два основных эпических напева в сборнике Кирши Данилова, вокруг которых группируется большинство сюжетов былин, вернее — две типовые напевные формы. Одна из них характерна нечетными и смешанными восьмушечными метрами (Кирша Данилов, 10, 11, 24, 42, 46, 55, 47, 49, 50). Другая формула связана с четными, четвертными метрами (Кирша Данилов, № 1, 8, 16, 19, 27, 26, 58, 17, 23)[44]. Обе группы напевов представлены в настоящем издании.
К первому типу принадлежат напевы былин «Василья Буслаева» (Кирша Данилов, № 10; в нашем издании № 7) и «Садков корабль стал на море» (Кирша Данилов, № 47; в нашем издании № 8). Напев былины о Василии Буслаеве, если не изменять длительностей нот (как это сделал В. М. Беляев), совпадает по метроритмике с одним из основных эпических напевов М. Д. Кривополеновой (Григорьев, I, напевы № 43 и 45):
Напев былины «Садков корабль стал на море» также совпадает по метрике с распространенной на Пинеге формулой (Григорьев, I, напевы № 16, 20 и др.):
Напев былины «Садко богатый гость» (Кирша Данилов, № 28; в нашем издании № 9), так же как и напев притчи о Госте Терентьище, стоит особняком в сборнике, не отнесен ни в одну из названных групп и никак не комментирован В. М. Беляевым. Вместе с тем он имеет много общего в интонационном строении с пинежским эпическим напевом О. А. Юдиной из д. Матвера (Григорьев, I, напевы № 33 и 35), особенно в кадансовой части:
Напевы былин «Гардей Блудович» (Кирша Данилов, № 17; в нашем издании № 10) и «Василий Буслаев молитца ездил» (Кирша Данилов, № 19; в нашем издании № 11) являются вариантами друг друга, как и все напевы былин этой группы (второй основной тип).
Этот тип напевов на Пинеге и остальной Архангельщине близких вариантов не имеет. Пожалуй, ближе всего к нему по характеру подходит рябининский (кижско-прионежский) напев былины «Вольга и Микула». Не случайно В. М. Беляев, говоря о строфических формах былин, сравнивает «Соловья Будимировича» (Кирша Данилов, № 1) и эту былину.
* * *
Архангельская (беломорско-мезенско-печорская) эпическая традиция своими напевными формами заметно отличается от традиции прионежско-пинежского стиля, к которой примыкает и сборник Кирши Данилова.
На Архангельщине распространены ансамблевые формы сказительства, ансамблевые причитания («стихом причитывать»), когда основной сказитель или основная плачея декламационно зачинают стиховой напев, а подстраивающиеся голоса растягивают мелодическую формулу и приводят ее к устойчивому распевному кадансу.
Эта традиция выработала формульные каноны одностиховых эпических напевов монументального стиля, которые А. Л. Маслов классифицировал как напевы «полного эпического размера». Они в равной степени выразительны и в одиночном исполнении. Краткие напевные формулы декламационного склада, не связанные с ансамблевой традицией, здесь представляют исключения (Приложения, № 12, 13).
Былину «Садко у морского царя» Ф. Т. Пономарев из д. Верхняя Золотица Зимнего берега Белого моря, по собственному определению, пел «особенным, веселым напевом» (Труды Музыкально-этнографической комиссии, т. 1, № 40; в нашем издании — № 12). А. В. Марков необоснованно связывал его с плясовой «Ах, вы сени...» (Белом. былины, с. 491, сноска). Подобное сравнение рябининского «Вольги и Микулы» с песней «Ах, вы сени...» предпринял в свое время Ф. Е. Корш в работе «О русском народном стихосложении» (Былины, вып. 1. СПб., 1897, с. 8). Навязанная былинам «плясовость» послужила в дальнейшем толчком к «оскоморошиванию» кратких напевно-декламационных эпических форм в терминологии исследователей.
Напев былины «Про Василия Буслаевича» М. Г. Антонова из д. Усть-Низема на Мезени (№ 13) выявлен по перечню исполнявшихся на него сюжетов в кн. «Былины Севера» (т. I, с. 62) и нотной публикации с текстом «Поездки Ильи Муромца» («Былины Севера», т. I, напев III, который переподтекстован нами). Характер интонирования напоминает напевы прионежско-пинежской традиции.
На всей территории Архангельщины основными эпическими напевными формулами являются две метрически разные формулы «полного эпического размера» (по Маслову):
I
1 + 9 восьмых = 3.2333.33 (печорская разновидность)
— » — = 3.2333.222 (мезенско-беломорская разновидность)
II
7 + 7 четвертей = 1.34.42 (печорская разновидность)
7 + 6 четвертей = 1.34.32 (мезенско-беломорская разновидность).
Выразительный, мерно льющийся орнаментированный напев В. И. Лагеева из с. Усть-Цильма на Печоре в его былине о Василии Буслаевиче (№ 14; ФА ИРЛИ, МФ 699.02) единственный в нашем издании представляет первую каноническую архангельскую формулу.
Со второй формулой связаны напевы Т. С. Кузьмина из д. Тельвиска на Печоре (№ 15, Садко, Василий Буслаевич), Е. Д. Садкова из д. Немнюга на Кулое (№ 16, Садко), И. А. Чупова из д. Кильца на Мезени (№ 17, Хотен Блудович), В. Я. Тяросова из д. Дорогорское на Мезени (№ 18, Василий Буслаевич).
При неукоснительном следовании каноническим конструкциям формул сказители на каждый напев накладывают отпечаток своей индивидуальности, выдерживая мелодические признаки местных эпических школ.
Напев И. Е. Чупова из д. Кильца на Мезени (№ 19, Василий Буслаевич) отличается от вышеуказанных канонических форм песенным, строфическим складом мелодии (двухстиховой напев), хотя в тексте повторов стихов нет.
Ансамблевые формулы архангельских былин с их распевностью, иногда даже словообрывами обратили на себя внимание А. М. Астаховой, которая в этой стиховой организации находила определенное сходство с былинными песнями донских казаков[45].
* * *
Донские былинные песни — явление отличное от сказительского искусства. Это — лирические хоровые песни об эпических героях и событиях, песни с широкораспевной мелодической тканью и развитым многоголосием. Пространные внутрислоговые распевы слов, словообрывы, повторные пропевания отдельных стихов в строфах затрудняют продуктивное восприятие текстов со стороны. Да здесь слушатель и не предполагается. Это — песни всеобщие, распеваемые общиной «для самих себя». Сказитель не выявлен, как в архангельских сказительских ансамблях (см. № 20, 21, 22, былины о Садко).
На Дону, по-видимому, существовал и другой стиль эпического пения, который, судя по описанию А. М. Листопадова, мог иметь черты сходства со стилем архангельских сказительских ансамблей[46]. К сожалению, описав слышанное исполнение былины в самосопровождении сказителя на рыле́ (донской лире), при «подголашивании» помощника, Листопадов не сделал фонозаписи, и мы не имеем нотного образца[47].
* * *
Говоря о напевах былин новгородского цикла, мы не стремимся предположить зарождение этих былин на Новгородской земле. Так же и в отношении былин киевского цикла подобное утверждение было бы несправедливым. Народ славянских племен, позже — княжеств, «вольниц» и других раннегосударственных объединений активно общался по всей территории заселения славян, особенно — сказители, с фотографической точностью запоминавшие свои впечатления. О Новгороде могли петь и сказывать и на киевский лад, и на московский, и на новгородский и т. д. Что касается музыкальной стилистики известных нам напевов былин, то они, как видно из нотных образцов, помещенных здесь в нотных приложениях, распадаются на две принципиально различные группы: в одной из них преобладают импровизационные формы напевной декламации, исключающие ансамблевое пение (Прионежье, Пинега, Кирша Данилов). В другой преобладают именно ансамблевые и хоровые формы, причем связи между напевными формулами архангельских былин и донских былинных песен дают основание предполагать общую прародину центрально-русского происхождения.
Если говорить о распространении новгородского музыкального стиля в эпической традиции, то вернее искать его приметы прежде всего в бывшей Обонежской пятине и Двинском Заволочье на Пинеге. В последнем заметно столкновение этого стиля с условно-архангельским. Вместе с тем прохождение традиции, близкой прионежско-пинежской, отдельными всплесками обнаруживает себя и на Мезени (напевы М. Г. Антонова, «Былины Севера», I, № III, в нашем издании № 13) и в былинах нижнепечорских сказителей Т. С. Кузьмина, А. Ф. Пономарева (БП и ЗБ № XX, XXI) и в песенном материале сб. Кирши Данилова. В свете новгородской концепции примечательна интонационная связь одного из напевов сб. Кирши Данилова (у нас № 9) с пинежским былинным напевом (см. с. 6) и распространенной по всей Новгородчине канонической причетной напевной формулой.
Реконструкция «гудошного» сопровождения
