В бывшей Новгородской метрополии, как отмечалось выше, былин или других эпических песен почти не записывали. Переклички этих немногочисленных записей с севернорусскими просто очевидны, но их явно недостаточно для того, чтобы объяснить все богатство и многообразие севернорусской эпической традиции. Можно, конечно, винить собирателей, обходивших Новгородчину стороной[34], и все же, если бы эпические песни бытовали там достаточно широко, их непременно бы заметили. На Новгородчине былины выходили из бытования, по-видимому, уже в первой половине XIX в. Причины отмирания неясны и, пожалуй, несколько удивительны, ибо тогда и даже на полвека позже былины записывали в средней полосе России (Москве, Коломне, Владимирской губ. и др.) значительно чаще, чем в бывшей Новгородской метрополии. Отсюда, ингорируя другие обстоятельства, совсем нетрудно сделать противоположный, но тоже односторонний вывод о происхождении былин исключительно из центральных районов России.

Не следует, правда, забывать, что в XV—XVI вв. московские цари переселяли в среднюю полосу России часть жителей Новгорода. Однако то были представители новгородской верхушки с окружающей их челядью. И их трудно вообразить в роли сказителей, монопольно распространявших эпос среди мужиков и ремесленников средней полосы России, равно как и невозможно вообразить сказителями московских дворян, особенно опричников, по царским указам переселявшихся в Новгород на место опальных бояр. Факты этого рода не говорят ни за, ни против новгородского происхождения былин.

Определенно смешанным — и новгородским, и низовским — является эпический репертуар севернорусских носителей, потомков пришельцев из разных южных районов России, заселявших Север в течение многих веков. Указателем смешанности служит широкое распространение по всему Северу, включая Обонежье, поздних былин об Илье Муромце и исторических песен, содержащих отклики на события XVI—XVIII вв.

Решительное подтверждение тезису о смешанности эпического репертуара Русского Севера мы находим в опыте сплошного обследования на эпос, проведенного экспедициями МГУ в 1956—1964 гг. в восточной Карелии (от беломорского побережья до Вологодчины) и в западной части Архангельской области (бассейн р. Онеги). Участники экспедиций, состоявшихся в первые, самые «эпические», годы вели опрос на эпос в каждом поселении подряд, включая лесопункты и даже райцентры, опрашивали по возможности всех взрослых жителей, повторяли маршруты по местам, заслуживающим большего внимания. Записывались не только эпические тексты, но и воспоминания об их бытовании. По рассказам жителей восстанавливался былой эпический репертуар многих деревень. Помимо записи около трехсот собственно былинных текстов на сорок с лишним сюжетов, удалось собрать уникальные по числу текстов и сюжетному составу русские коллекции баллад, духовных стихов, поздних исторических песен, заговоров, сказок, быличек, лирических песен и свадебных причитаний, а также записать немало других фольклорных произведений. В области поэтики обнаружились очень любопытные связи между эпосом и другими фольклорными жанрами, свидетельствующие об их общей основе и тесном взаимодействии в ходе бытования.

У участников экспедиций МГУ старое представление о бытовании эпоса на Русском Севере в виде отдельных очагов быстро утратило свою силу. Выяснилось, что эпические песни знали повсюду, независимо от времени заселения, и этот факт никак не объяснить лишь тем, что потомки новгородцев на Севере могли передавать какую-то часть своего репертуара последующим переселенцам, ибо репертуары соседних микрорайонов, кустов деревень, деревень и даже соседних семей нередко заметно различаются между собой. Однако качество или состав эпического репертуара безусловно зависит от времени заселения. Чем раньше поселялись на Севере предки наших исполнителей, тем более богатый репертуар они приносили с собой, и, наоборот, чем позже приходили поселенцы, тем обедненнее был их эпический репертуар, ограниченный преимущественно поздними былинами об Илье Муромце. Бедным оказывался эпический репертуар и в тех местах, особенно на окраинах Пудоги и в бассейне р. Онеги, где даже по внешнему облику людей было легко угадать в них потомков ассимилированных прибалтийских финнов (фольклорной чуди).

Знание эпических песен на Русском Севере не являлось чьей бы то ни было привилегией и не зависело от формы исповедываемой религии (православие или старообрядчество). Подобно тому как в каждой семье из поколения в поколение передавались хозяйственные навыки и приемы, существовала естественная преемственность в передаче фольклорных произведений, в том числе и былин. Знание эпических песен было столь же обыденным, как и знание других элементов народной духовной культуры. Былина или иная эпическая песня при этом не занимала исключительного положения, и в нужный момент никакая былина не могла заменить, скажем, заговор, свадебный или похоронный причет. В эпических песнях заключалась главным образом историческая память народа и, если так можно сказать, иллюстрированный кодекс норм народного быта. Уже поэтому невозможно отрицать потребность в знании эпических песен у людей, переселявшихся в ходе низовской колонизации.

Бытование эпоса на Русском Севере — более сложное и интересное явление истории народной духовной культуры, требующее не одностороннего подхода, а учета всего многообразия различных факторов. В этом смысле оно вполне сопоставимо с распространением всей русской эпической традиции.

Примечательно, что былины чаще всего записывались на порубежьях XV—XVIII вв. Московского государства, а затем Российской империи: на Смоленщине, в губерниях Калужской и Орловской, Нижегородской, Уфимской, Симбирской и Саратовской, среди казаков донских, терских, астраханских, уральских (яицких), оренбургских, семипалатинских и амурских, на нижней Колыме и в устье Индигирки. В этом есть несомненная закономерность. Похоже, что на порубежьях создавались наиболее благоприятные условия для бытования эпической традиции, появление которой на каждом порубежье нельзя объяснить одним участием или влиянием новгородцев. По мере формирования централизованного государства и сложения единого русского народа складывалась я общерусская эпическая традиция на базе локальных традиций тех мест, откуда люди переселялись на раздвигавшиеся порубежья государства. Русский Север постоянно был порубежьем, причем сравнительно густо заселенным, и вместе с тем он служил выдающейся исходной базой XVII—XIX вв. для последующего перенесения эпической традиции в другие места, что устанавливается путем сравнения текстов. Часть былин в севернорусских версиях отмечена записями преимущественно в сборнике Кирши Данилова, на Алтае, в Приангарье, на верхней Лене, в устье Индигирки. Однако люди, уносившие былины с Севера за Урал, были по своему самосознанию и происхождению русскими, а не новгородцами («новгородскими мужиками»).

Что касается сюжетного состава русской эпической традиции, то большинство былин, баллад и ранних исторических песен по своим сюжетам сходно с эпическими песнями других славянских народов и, по-видимому, может считаться переработками — нередко эволюционно поздними — общеславянских эпических стереотипов[35]. Знаменательно при этом, что среди песен других славян былины о Василии Буслаеве и Вавиле не имеют схождений, а к былине о Садке обнаруживаются только типологические, т. е. независимые по происхождению и эволюционно более поздние формы.

Ориентируясь на наблюдаемые в разных славянских районах сходства и различия в переработке общеславянского эпического фонда, вполне возможно утверждать, что новгородские словене располагали солидным исходным репертуаром эпических песен, в значительной степени совпадавшим по сюжетному составу с репертуарами в других славянских районах. Этот репертуар постоянно изменялся. Древние сюжеты непрерывно перерабатывались, приспосабливаясь к новым общественным условиям, а если в них не испытывалась потребность, их забывали. К древним сюжетам добавлялись новые, часто возникавшие как антитеза древним формам и стереотипам мышления. Число переработок старых произведений и новообразований, конечно, пополнялось за счет текстов, попадавших в Новгородскую метрополию из низовских княжеств, к концу XV в. эпический репертуар был скорее общерусским, нежели сугубо новгородским: произошло как бы восстановление до определенной степени общеславянского эпического фонда на новом этапе исторического развития.

Такое суждение может показаться парадоксальным, но ему есть основания. Мы имеем в виду прежде всего итоги своей полевой работы в 1974—1978 гг. в Полесье[36], где обнаружилось, что собственно полесские и между прочим самые интересные эпические формы составляют не более десятой части довольно обширного эпического репертуара, а украинские, русские, белорусские и польские формы — в языковых кальках или не переведенные на местные диалекты — преобладают. Аналогичный процесс формирования эпического репертуара очевидно проходил и в других районах, в том числе на Новгородчине и на Русском Севере. Он неизбежен в условиях постоянных миграций населения, широкого общения и при господстве тенденции к этнокультурному единству, к которым затем добавился такой мощный фактор, как сложение и существование единого государства.

Кроме того, новгородские эпические тексты действительно немногочисленны, если с ними не смешивать очень вероятные севернорусские переработки эпических песен и если новгородскими считать прежде всего такие былины, в которых сам Новгород назван центром эпических событий. Малочисленности локальных произведений не нужно удивляться. Ведь они — локальные по происхождению, но общерусские — по своему бытованию. Они дошли до наших дней благодаря стихийному отбору XV—XVIII вв.

По-видимому, новгородские переселенцы на Русском Севере сохранили по меньшей мере одну из версий былины «Волх Всеславьевич», быть может единственной эпической песни, без существенных изменений уцелевшей со времен Киевской Руси. Через новгородских переселенцев на Русском Севере до нас дошла также одна из версий былины «Братья Ливики (Наезд литовцев)», созданной на основе общеславянского стереотипа где-то на порубежье с Литовским княжеством. В новгородский репертуар несомненно входил ряд былин о Добрыне Никитиче, причем некоторые мотивы былины «Добрыня и змей», исходные мотивы былин «Добрыня и Василий Казимирович», «Добрыня и Алеша» возникли на новгородской земле, как мы предположили в предыдущей антологии «Добрыня Никитич и Алеша Попович». Бесспорно оригинальными новгородскими произведениями можно назвать две былины о Василии Буслаеве: «Молодость Василия Буслаевича» и «Смерть Василия Буслаевича (Поездка в Иерусалим)». Они создавались в разное время, однако севернорусские сказители часто сводили их в один текст. К новгородским произведениям вполне относится и былина «Садко», где использован древний сказочный сюжет о пребывании героя в подводном царстве и дано иное, нежели сказочное, решение. Эта былина в ходе последующего бытования на Севере и в других местах постоянно переосмыслялась и перерабатывалась.

Примером самостоятельной переработки новгородцами общеславянского эпического стереотипа мы считаем былину «Хотен Блудович». Новгород, правда, назван как место действия лишь в одном ее заонежском варианте, так как былина подверглась «киевизации» со стороны северно-русских сказителей. Ее новгородское происхождение мы определяем при сопоставлении с явно низовской былиной «Алеша Попович и сестра Бродовичей» (ср. в антологии «Добрыня Никитич и Алеша Попович»).

Случаем переложения в былинную форму популярного международного сказочного сюжета, вероятно, индоевропейского происхождения является былина «Гость Терентьище». Она не получила широкого распространения, быть может, из-за сильной конкуренции со стороны сказки, которую легче рассказать, запомнить и передать.

Среди нескольких сотен исполнителей былин, с которыми когда-либо встречались собиратели, известны имена всего шестнадцати севернорусских певцов, знавших более одной из новгородских былин, представляемых в этой антологии. Все былины о Василии Буслаеве, Садке и Хотене Блудовиче знали Т. Г. Рябинин из Заонежья, А. Е. Осташов с Печоры, И. М. Мяхнин с Карельского берега Белого моря, А. М. и М. С. Крюковы с Зимнего берега. Былины о Василии Буслаеве и Садке знали Н. Ф. Дутиков и А. Б. Суриков из Заонежья, Н. Прохоров и Г. А. Якушов с Пудоги, П. Г. Марков и Н. П. Шальков с Печоры. Былины о Василии Буслаеве и Хотене Блудовиче пели Т. Иевлев из Заонежья и Д. К. Дуркин с Печоры, былины о Садке и Хотене Блудовиче — Л. Богданов и В. П. Щеголенок из Заонежья, карел В. Лазарев из района Повенца. На их долю, с учетом повторных записей, приходится свыше четверти всех известных вариантов былин о Василии Буслаеве, Садке и Хотене Блудовиче. Большинство этих певцов представлено здесь своими текстами.

Несомненно, были и другие сказители, равные этим или даже превосходившие их в знании и исполнении новгородских былин. Но как отыскать их собирателю, всегда ограниченному временем, среди тысяч жителей безбрежных и подчас малопроходимых пространств Севера? Как добиться быстрого и доверительного контакта с теми, от кого он хочет записывать эпические песни? Как успеть в ограниченный срок записать от всегда занятого своими повседневными делами исполнителя максимум того, что он знает? Проблемы этого рода мучили собирателей всех поколений, начиная с П. Н. Рыбникова. Этим в значительной степени надо объяснить скромность собирательских успехов в записи былин, включая новгородские. Тем весомее выглядит вклад сказителей: практически их волей и желанием определялось сказывание былин собирателям.