Прежде всего попробуем очертить хотя бы приблизительно границы Новгородской метрополии. К ней, позабыв о множестве оговорок, можно отнести территорию в пределах современных Псковской, Новгородской и Ленинградской областей с естественным центром — Ильмень-озером, откуда во все стороны ведут речные пути с короткими волоками на незначительных водоразделах. Контроль над Ильмень-озером в пору, когда реки были единственными или главными путями сообщения, обеспечивал и контроль над всей этой территорией.

Там ко времени появления славян уже обитали балты и прибалтийские финны, о чем свидетельствуют довольно точные, но недостаточно собранные факты — топонимы (названия мест) и гидронимы (названия ручьев, рек и озер). Из всех наук лишь топонимика, особая отрасль языковедения, пока что приоткрывает нам узкую щелочку сквозь туманную мглу минувшего. «Но прочесть историю по топонимам не легче, чем по былинам»[7]. И лингвистика еще не в силах сказать определенно, какие же это были балты и прибалтийские финны. Реальные доказательства тут обычно подменяются экстраполяцией, перенесением в прошлое того, что было зафиксировано много веков спустя. Попробуем экстраполировать и мы, прислушиваясь к авторитетным голосам[8].

Возможно, что в юго-западной части будущей Новгородской метрополии жили балты, родственные или почти идентичные последующим латгальцам восточной Латвии, а в южной части — балты, близкие или почти идентичные последующим литовским племенам.

Известные прибалтийские финны (эсты, водь, ижора, вепсы) занимают ныне западную, северную и восточную окраины территории с естественным центром в районе Ильмень-озера. Памятуя о прибалтийско-финской топонимике, нетрудно предположить, что они были отчасти оттеснены, а отчасти ассимилированы в центре этой территории. Само название Ильмень-озера (в летописях — Илмѣрь), по мнению лингвистов[9], объясняется наилучшим образом, если его русскую форму признать переделкой эстонского гидронима Илм-ярв, на что указывал еще В. Ф. Миллер[10]. Таким словом в Эстонии до сих пор называются озера, которым приписывалась способность вызывать дождь при засухе или порождать бурю, если люди приносили им жертвы. «Озеро погоды» — так расшифровал название Ильмень-озера замечательный финский лингвист и этнограф А. Кастрен. «Озеро, определяющее погоду», — уточняет А. И. Попов, опираясь на сведения эстонского ученого П. Аристэ[11].

Наряду с эстами северо-западнее Ильмень-озера, ближе к его побережью, возможно, жила водь, если ее не считать впоследствии обособившейся частью эстов. К востоку от води, в бассейне Невы, жила ижора, опять-таки если не видеть в ней обособившуюся позже часть карел. Районы к востоку от Ильмень-озера, по-видимому, занимала весь, чьими потомками ныне считают вепсов. Ко времени прихода славян на Ильмень-озеро или одновременно с ними район Старой Ладоги в низовье р. Волхов заняли скандинавы (варяги), долгое время осуществлявшие контроль в начале знаменитого пути «из варяг в греки»[12]. Из Старой Ладоги, по летописному преданию, были призваны княжить в Новгород, Псков и на Белоозеро братья-варяги Рюрик, Трувор и Синеус.

Наряду с перечисленными этническими группами в районе Ильмень-озера, вероятно, обитали и другие. Мы имеем в виду, в частности, загадочную чудь. Еще в 1925 г. шведский ученый К. Б. Виклунд высказал предположение, что в этом районе жил особый прибалтийско-финский народ чудь[13]. Это предположение заслуживает поддержки.

Именно столкнувшись с чудью и преодолев ее сопротивление, славяне (позже — новгородцы) затем автоматически стали называть чудью другие финноязычные народы[14]. Остатком чуди мы склонны считать сету, в которых, впрочем, чаще видят обруселых эстов. Сету выделяются в качестве отдельной этнографической группы в составе эстов. Если допустить, что они были оттеснены от Ильмень-озера и прижаты к эстам, то их своеобразие было бы нетрудно объяснить тем, что они — после того как были оттеснены — испытывали постоянное влияние, с одной стороны, эстов, с которыми их сближал язык, а с другой стороны — русских, с которыми их сближала религия. Среди эстов еще в XIX в. записывали предания о разбойном народе «сисси»; с ним эсты, впрочем, нередко отождествляли псковичей и новгородцев, что обусловлено последующими фольклорными наслоениями, отразившими реакцию на походы последних в эстонские земли в пору средневековья. Некоторые предания эстов о сисси заметно перекликаются с севернорусскими преданиями о чуди.

Вряд ли случайно созвучие этнонимов «сисси» и «сету» в прибалтийско-финском произношении и «чуди» — в севернорусском. Славяне не сами придумали этноним «чудь» (народная этимология обычно сближает его со словами «чудной», «чудак»). Схожие формы Thiudos и Thuidos были зафиксированы в VI в. готской хроникой Иордана, опиравшейся на более ранние западноевропейские источники, а у саамов (лопарей), отодвинутых в Скандинавию и на Кольский полуостров, этноним «чуддэ» стал названием нарицательного фольклорного врага, наподобие татар в былинах, сильно вытеснившим другие исторические этнонимы[15]. Знание этнонима «чудь» саамами служит, кстати, одним из доводов, подкрепляющих мысль о возможности обитания саамов в начале нашей эры где-то значительно к югу, чуть ли не в бассейне р. Волхов.

Факт значительной этнической чересполосицы в районе Ильмень-озера накануне прихода славян признается многими исследователями. Неизвестно, какими были отношения между обитавшими тут прибалтийскими финнами, как и в чью пользу менялось соотношение сил. Быть может, именно чудь, если прислушиваться к преданиям эстов и саамов, начинала брать верх над другими этническими группировками как раз тогда, когда сюда явились славяне. И славянам пришлось иметь дело прежде всего с чудью, чтобы закрепиться в этом районе. При этом славяне, возможно, привлекли на свою сторону пострадавших от чуди других прибалтийских финнов, что привело к разгрому чуди и смешению ее остатков с победителями. Слишком быстрым оказалось освоение этих мест славянами для того, чтобы исключать и военный характер их действий.

Наиболее ранней датой появления здесь славян называют обычно V в. н. э., наиболее поздней — VIII в. Нам представляется, что истина лежит где-то посередине. Время появления славян определяется датировкой их археологических памятников, а в этом отношении среди археологов единодушия нет[16]. Присутствие славян в этом районе раньше VIII—IX вв. очень часто никак не обнаруживается археологами. На месте Новгорода также не найдено славянских древностей раньше IX в., так что остается верить лишь летописям, которые помещают тут новгородских словен приблизительно на век-два раньше. Кстати, почему — Новгород? А где был старый город? — эти вопросы интересовали многих ученых, пытавшихся опознать «старый город» на месте того же Новгорода, в Словенском конце, или на Рюриковом Городище, уже за пределами города, а также в Старой Руссе, к югу от Ильмень-озера, даже в Старой Ладоге и в других местах.

Еще больше неясного в вопросе о том, откуда пришли кривичи на Псковщину и словене на Новгородчину. Традиционная, господствующая точка зрения видит движение славян с юга, из бассейна Днепра, и археологическая карта славянских памятников как будто бы подтверждает это мнение. В последнее время некоторые ученые вновь заговорили — и притом в утвердительной форме — о движении этих славян с территории со временной Польши через приморские земли балтов (литовцев и латышей). Эту «ляхитскую» (от слова «лях») гипотезу происхождения кривичей и новгородских словен археологическими аргументами сегодня доказать невозможно. Другие же доказательства довольно зыбки, а то и сомнительны. Нельзя согласиться с утверждениями, будто славяне продвигались прямо по оси расселения балтов, поперек рек, служивших основными путями миграций.

В этом вопросе своего слова еще не сказала лингвистика. До сих пор нет глубокого анализа псковских и новгородских говоров[17], а без него любые остроумные соображения теряют свой вес.

Вопрос о происхождении кривичей и новгородских словен важен и для фольклористики. Больше того, она сама могла бы внести свой посильный вклад в раскрытие его тайны, если бы сумела надлежащим образом обследовать фольклорную традицию Псковщины и Новгородчины. Однако фольклористика не располагает сколько-нибудь значительными фольклорными коллекциями, собранными на этой территории.

Прибалтийские финны несомненно сыграли важную роль в сложении русского населения Новгородской метрополии. Многие из них постепенно ассимилировались, участвуя в повседневной жизни складывавшегося нового общественного организма. Псковичи и новгородцы усваивали элементы рыболовного и охотничьего промыслов прибалтийских финнов, типы орнамента и виды растительных красок, местную географию, лексику, некоторые верования, обереги, обряды и даже фольклорные тексты.

Ижора, весь и корела приняли от Новгорода христианство, а религиозная общность в средневековье была значительно важнее этнической принадлежности. Они постоянно принимали активное участие во внутренних и внешних делах Новгорода. И, видимо, с их деятельной помощью Новгород овладел Старой Ладогой, после чего для новгородцев открылся путь в Обонежье, район Онежского озера, и далее на север, на Кольский полуостров, и на восток, вплоть до Урала.