Всего известно 75 записей, включая отрывки, пересказы, контаминации с другими текстами, а также повторные записи от одного и того же лица и записи текстов от потомков, продолжающих традиции сказителей, от которых были сделаны записи в прошлом веке. По 13 записей сделано на р. Печоре и на Пудоге, 12 — в Заонежье, по 8 — на р. Мезени и на Кенозере, по 2 записи — на Зимнем берегу Белого моря, в Шенкурском уезде Архангельской губ., на Водлозере, на Кумбасозере, в Западной Сибири, и по 1 записи — в Повенце, Толвуе, на Карельском берегу Белого моря, на реках Онеге, Кене, Пинеге, в Кадниковском р-не Вологодской обл., Пермской обл., Новоладожском у. Петербургской губ., Москве и на Дону. Подавляющее число записей сделано на Русском европейском Севере, где известны оба сюжета былины: «Василий Буслаев в Новгороде» (I) и «Василий Буслаев молиться ездил» (II). Большинство текстов представляют собой контаминацию обоих сюжетов, реже каждый сюжет выступает автономно, хотя несомненно, что по своему происхождению, первоначально, каждый из них являлся самостоятельным произведением.

По установленной А. М. Астаховой традиции в последующей библиографии сюжета одной звездочкой отмечены былины на I сюжет, двумя — на II. Неотмеченные являются контаминацией.

Варианты: Кирша Данилов, 1958, № 10*, 19**; Киреевский, 5, с. 3—8*, 8—14*, Рыбников, 1, № 17, 64*, 65** (оба — повт. Гильфердинг, II, № 141), 72* (повт. Гильфердинг, II, № 103), 125 (повт. Гильфердинг, I, № 54), 150*, 151**, 169*, 198; Гильфердинг, I, № 2** (конт.), 30*, 44, III, № 259, 284, 286*, 321*; Тихонравов — Миллер, № 61[48] 62, 63, 64[49]; Миллер БН и НЗ, 93[50], 94**; Марков, № 52; Всесоюз. гос. б-ка имени В. И. Ленина, отдел рукописей, ф. 160, п. 7, ед. хр. 1, тетр. XI, № 92 (= Смирнов Ю. И. Эпические песни Карельского берега Белого моря по записям А. В. Маркова. — РФ, 1976, т. XVI, с. 120—121**); Григорьев, I, № 39, III, № 3, 18, 74*, 86**; Ончуков П. Б., № 11** (кант.), 28**, 48** (отр.), 74, 88*, 89**, 94*, 97* (отр.); Листопадов, № 42 (отр.); Соколов — Чичеров, № 25, 136, 145, 171, 174, 256* (отр.), 259* (отр.); Астахова Б. С. I, № 14, прилож. № 4 (проз.), II, № 102, 115 (отр.), прилож. I, № 4; Крюкова, II, № 77, РФ II, с. 282; Былины Печоры и Зимнего берега, № 18**, 86**, 86** (отр.), 87**; ПФМ № 223 (проз.), 224* (отр.), Афанасьев III, № 311 (проз.); Фонограммархив ИРЛИ АН СССР МФ — 0769—02; восемь текстов записаны экспедициями МГУ (1957— 1962 гг.); на Пудоге (3 на оба сюжета, 1 отр.), на Кумбасозере (2 отр.*), на Кенозере (1 отр.*), на р. Кене (1 отр.*), «Повесть о сильном богатыре и старославянском князе Василии Богуслаевиче» в сб. «Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся через пересказывание в памяти приключения», ч. V. М., 1783, с. 3—30. (Перепеч.: Былины XVII—XVIII) литературная обработка В. А. Левшина в XVIII в.)

Большинство исследований былин о Василии Буслаеве посвящено проблемам их взаимоотношения с реальной исторической действительностью жизни Великого Новгорода. Многие исследователи ставили и решали эти проблемы несколько прямолинейно, не считаясь с художественной природой разбираемых произведений. Их анализ ограничивался попыткой установить, что изображено в былинах. Вопрос об их идейном содержании сводился к вопросу об исторических фактах, легших в их основу.

В предисловии ко второму изданию сборника Кирши Данилова К. Ф. Калайдович[51] обратил внимание на следующий летописный текст: «В лето 6679 (1171)... Того же лета преставися в Новегороде посадник Васка Буславич»[52]. На основании этого сообщения сам Калайдович и последующие авторы были склонны видеть в главном герое былины определенное историческое лицо. Научная критика более позднего времени обратила внимание на то, что указанный Калайдовичем текст находится только в Никоновской летописи — своде, составленном в середине XVI в.[53] Имя Василия Буслаева не зафиксировано ни в одном из дошедших до нас списков новгородских посадников[54]. Известно, что составители Никоновской летописи привлекали в качестве источника фольклорный материал. Поэтому указанная Калайдовичем летописная статья не является прямым подтверждением исторической подлинности Василия Буслаева. Она может служить самым ранним документом, упоминающим этого богатыря и позволяющим определить верхнюю хронологическую границу возникновения былины о нем (не позже XVI в.).

Представители мифологической школы (Ф. И. Буслаев, О. Ф. Миллер) относили былины о Василии Буслаеве к произведениям «круга, носящего на себе отпечаток уже позднейшего строя жизни»[55], и поэтому не стремились найти в них мифологическую основу. Они не посвятили им специальных исследований и ограничились только общими характеристиками и указаниями на пареллельные места из произведений фольклора разных народов, относящиеся в основном к детству Буслаева[56] и к теме «кающегося грешника»[57].

Ф. И. Буслаев справедливо увидел в былинах о Василии Буслаевиче «воспоминание» о социальной борьбе в Новгороде, но несколько прямолинейно определил главного героя как главу «партии народной и городской»[58], выступающей против княжеской власти. Анализ существующей в настоящее время номенклатуры текстов былины о Василии Буслаеве показывает, что образ князя не характерен для основной традиции и встречается только в редких текстах. Но и в тех текстах, где фигурирует князь, Василий не всегда является его противником. Поэтому фактический материал былины не дает основания видеть в образе главного героя борца против княжеской власти. В тех редких текстах, где такой мотив существует, его следует отнести на счет личного творчества исполнителя. На основе других текстов можно было бы прийти к противоположному выводу, не более, но и не менее обоснованному, что Василий стремится покорить Новгород, чтобы самостоятельно править им. Именно так пытался интерпретировать содержание былины В. Левшин в своем пересказе, сделанном в XVIII в. (см. Приложение I). Думается, что правильное положение Ф. И. Буслаева об отражении в былине внутренней борьбы в Новгороде должно найти подтверждение более опосредованным путем, при анализе, учитывающем сложную поэтическую структуру произведения. О. Миллер отметил отличие Василия Буслаева от богатырей киевских и прежде всего от Ильи Муромца, сила которого, «общине посвященная»[59], «обходится без пощады только с погаными чудовищами»[60]. Наоборот, сила Василия Буслаева — «это настоящая личная сила, существующая лично для себя самой и других вокруг себя собирающая на личную службу себе... во вред новгородской общине»[61]. В. В. Стасов, представитель «школы заимствования», почти совсем не касается былин о Василии Буслаеве. Он обратил лишь внимание на параллель в изображении «детских шуток» Василия и героя «Шах-Намэ» Рустема[62] и увидел «русскую», «национальную» особенность образа Буслаева в том, что он не слушает приказаний матери[63].

Большой интерес проявили к былинам о Василии Буслаеве историки С. М. Соловьев и Н. И. Костомаров, использовавшие их в качестве источника для изображения «старины новгородской»[64]. Василия Буслаева Соловьев называет «образцом и предводителем новгородской буйной молодежи, славной походами своими на севере, ходившей всюду без новгородского слова, не дававшей покоя ни своим, ни чужим»[65]. Было бы трудно не согласиться с такой общей характеристикой той новгородской среды, из которой набирались и ушкуйники — люди, вербовавшиеся новгородскими боярами и купцами для захватнических разбойничьих экспедиций на Север, Волгу и Каму, и отряды «молодцов», необходимые богатым боярам и купцам в сложной внутренней борьбе в самом Новгороде. Несомненно, былины о Василии Буслаеве дают яркое художественное описание этой среды. Соловьев, правда, прямо называет Василия «предводителем новгородских ушкуйников»[66]. И, хотя тексты былин не дают для этого никакого материала, стало традиционным называть Буслаева ушкуйником.

Подробный пересказ былин о Василии Буслаеве дает Н. И. Костомаров в своем труде «Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада». Этот пересказ озаглавлен: «Новгородский удалец по народному воззрению»[67].

Наиболее фундаментальным исследованием, посвященным Василию Буслаеву, является труд И. Н. Жданова «Василий Буслаевич и Волх Всеславьевич», опубликованный в его книге «Русский былевой эпос»[68]. Здесь впервые собраны и проанализированы все известные к тому времени записи былин, проведена критика текста, сличены различные версии сюжета. Ждановым собран большой фактический материал для реального комментария к былинам о Буслаеве: он впервые систематизировал материал о новгородских бунтах, кулачных боях, братчинах, паломничестве в Иерусалим. Его исследование — своеобразная «энциклопедия» по Василию Буслаеву. Обширность привлеченного материала сочетается с некоторой расплывчатостью основной концепции. Непропорционально большое место уделяет Жданов выявлению сходства между преданиями о Роберте-дьяволе и былиной о Василии Буслаеве, считая последнюю «своеобразной редакцией широко распространенной саги»[69] о «демонических натурах». Жданову не удалось доказать генетическое родство этих произведений, но типологическая общность образов героев, противопоставляющих себя окружающему их миру и собственной общественной среде, подмечена исследователем верно. Совершенно недоказанной остается точка зрения Жданова, предполагавшего существование отдельной (не известной теперь) былины, где бы Василий Буслаев был представлен ушкуйником.

Парадоксальной явилась точка зрения С. К. Шамбинаго[70], увидевшего в былине о бое Василия Буслаева с новгородцами «песню-памфлет» на Ивана Грозного, учинившего в 1570 г. разгром Новгорода. Эта точка зрения была опровергнута тогда же В. Ф. Миллером[71], и к ней не стоило бы возвращаться. Но, независимо от окончательных выводов, исследование Шамбинаго интересно тем, что его автор подверг скрупулезному анализу известные ему тексты произведения и сумел заострить внимание на ряде еще не решенных вопросов в изучении былин о Василии Буслаеве. В частности, он впервые подчеркнул, какое композиционное значение в некоторых текстах играет кулачный бой, который исследователь называет «дракой». «Драка, исход которой интересен безотносительно, — вот центр, вокруг которого группируются эти фрагментарные пересказы»[72]. Шамбинаго считает кулачный бой центральным эпизодом былины только в испорченных вариантах. Мы считаем, что этот вывод следовало бы распространить на все тексты. Кулачный бой — это традиционная кульминационная точка былины, и если в полузабытых текстах сохраняется только этот эпизод, то в текстах полных сказитель последовательно и неукоснительно ведет к нему, отчего значение этого эпизода только возрастает.

Особняком стоит работа В. А. Брима «Былина о Василии Буслаеве в исландской саге», в которой предполагается «русская, былинная, основа исландской саги»[73] о викинге Боси. Древнейшая прозаическая редакция этой саги восходит к XIV в. Но пока эта гипотеза не была развита и не получила подтверждения.

Несколько раз к былинам о Василии Буслаеве обращалась в своих трудах А. М. Астахова. Она обратила особое внимание на то, что эти произведения «представляют огромную ценность не только яркими зарисовками старого новгородского быта (именно так рассматривали их исследователи XIX в. — В. С.), но и тем, что в них дан образ большого художественного обобщения»[74]. Астахова провела анализ вариантов по их географическому распространению и пришла к справедливому выводу, что «четких областных групп нет»[75].

Исследуя трансформацию содержания былин, Астахова считала, что образ Василия Буслаева «в процессе восприятия и осмысления»[76] его северным крестьянством изменился из положительного в отрицательный. Нам представляется, что противоречивость образа Василия Буслаева заложена в нем с момента его возникновения и составляет его основу.

В исторических очерках «Русское народное поэтическое творчество» былины о Василии Буслаеве анализируются Д. С. Лихачевым. Основную черту образа главного героя Лихачев видит в бунтарстве. Протест Василия Буслаева «направлен, с одной стороны, против прочно сложившегося социального уклада жизни Новгорода с его ярко выраженным делением населения на имущих и неимущих и, с другой стороны, против косности и застоя в общественной жизни и морали Руси»[77].

Развернутый идейно-художественный анализ былинам о Василии Буслаеве был дан В. Я. Проппом в его «Русском героическом эпосе». Автор обращает внимание на разрыв Василия «с тем укладом, в котором он был воспитан»[78], на то, что «сильный и удалый Василий Буслаевич, силе которого нет никакого применения и который обречен на праздность вследствие своего богатства, постепенно начинает ненавидеть воспитавшую его среду»[79]. Пропп подчеркивает, что «Василий Буслаевич — образ именно трагический»[80]. Вместе с тем нам его точка зрения представляется несколько упрощенной, так как в конфликте былины он видит конфликт «между обездоленными людьми труда и людьми, разбогатевшими на торговле»[81]. Трудно в друзьях Васьки Буслаева, спешащих пить и есть готовое, увидеть подлинных людей труда.

Последним по времени трудом, где рассматриваются былины о Василии Буслаеве, является книга В. П. Аникина «Русский богатырский эпос». Автор книги видит «исторический смысл драки-боя в Новгороде»[82] в борьбе Васьки Буслаева против «торгового посада»[83], «против великокняжеских претензий Северо-Восточной Руси»[84], «за единство Новгородской земли»[85]. «Бой-драка Васьки против новгородского торгового посада, — пишет Аникин, — это борьба за Новгород»[86].

ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ В НОВГОРОДЕ

Большинство текстов былины «Василий Буслаев в Новгороде» строится по единой схеме:

I. Детство Василия

1. Отец Василия, имевший мирный характер и умирающий в глубокой старости.

2. Детство Василия, его необычайная сила, которая приводит к тому, что во время игр он калечит маленьких детей — своих сверстников.

3. Жалобы и угрозы родителей покалеченных детей.

II. Набор дружины Василием

1. Пир у Василия, «испытания» гостей чарой в полтора ведра и червленым вязом.

2. Отбор дружинников.

III. Пир новгородцев

1. Сборы на пир.

2. Пир.

3. «Великий» заклад: биться Василию со всем Новгородом.

IV. Бой на Волховом мосту

1. Мать не пускает Василия на бой и сонного (пьяного) запирает в погребе (чулане).

2. Начало боя без Василия.

3. Девушка-чернавушка оказывает помощь дружине Василия и будит самого Буслаева.

4. Василий вырывается на волю (ломает замки или его выпускает девушка-чернавушка) и бежит с тележной осью вместо оружия на помощь к своей дружине.

5. Встреча со старцем (Пилигримище, Угрюмище, крестный отец, крестный брат — иногда встречаются двое: и крестный отец и крестный брат) и убийство его.

6. Бой Василия с новгородцами.

Иногда п. 5 и 6 переставляются: Василий встречает старца непосредственно во время боя.

7. Новгородцы спешат к матери и просят ее остановить кровопролитие.

8. Матери удается остановить Василия.

9. Новгородцы признают победу Василия.

Такая схема первой былины буслаевского цикла сохраняется почти повсеместно. В некоторых случаях сказители не помнят отдельных эпизодов и опускают их, не создавая при этом самостоятельных вариантов.

Как правило, былина открывается зачином об отце Василия Буслае. В русских говорах слово «буслай» обозначает «разгульный мот, гуляка, разбитной малый»[87]. Такая характеристика не вяжется с тихим и мирным нравом отца Васьки. Весьма вероятно, что имя отца подсказано в былине поведением сына и образовано от «значащего» отчества «Буслаевич», которое как нельзя лучше подходит герою произведения.

Зачин сообщает возраст Буслая: он прожил 90 лет. Эта цифра традиционна, но иногда возраст отца гиперболизируется — 1000 лет (Гильфердинг, I, № 44; Соколов — Чичеров, № 136). Далее указывается на его мирный характер: с Новгородом не перечился, с Московою — спору не было. Новгород и Москва в таком контексте упоминаются преимущественно[88]. Реже упоминается только один Новгород[89]. Следует предположить, что Москва и Новгород присутствовали в тексте уже в то время, когда былина складывалась. Вероятнее всего, это было время, когда Москва уже возвысилась, а Новгород еще не потерял своей самостоятельности, т. е. XIV—XV вв.

Основной смысл традиционного зачина — в противопоставлении главного героя его отцу, миролюбие и долголетие которого составляют контраст облику и судьбе Васьки, призванного нарушить установившийся уже на протяжении 90 (1000) лет порядок и изменить характер взаимоотношений между Новгородом и его родом.

Центральный, кульминационный эпизод былины — бой на Волховом мосту. Три предыдущих эпизода — подготовка к нему: рассказ о необычайной силе Василия, о его дружине, т. е. о его товарищах в предстоящем бою, и о пире, где был положен «великий заклад» о бое. Гораздо чаще сокращения текста происходят за счет первых трех эпизодов, а не за счет последнего, к которому приковано основное внимание сказителей к слушателей.

В былине о Василии Буслаеве герой борется один против множества (или с несколькими товарищами против подавляющего числа) противников. Сама по себе такая ситуация широко известна героическому эпосу — русскому и других народов: Илья против силушки под Черниговом, Добрыня и Василий Казимирович против Золотой Орды, Сухман против татарского войска. Но обычно богатыри выступают против этнического противника или чужеземного войска. Характерная особенность этой былины заключается в том, что герой борется со своими соотечественниками, с жителями своего собственного города.

Непосредственным поводом для боя в большинстве текстов является похвальба Василия собственной силой в момент всеобщего традиционного хвастовства на миру. Он сам предлагает бой против всего Новгорода[90]. Гораздо реже на бой Василия вызывают сами новгородцы[91] (тоже во время пира), но и в этом случае вызов обращен к силачу, который принятием его должен подтвердить свою силу и храбрость.

Таким образом, главный по фабуле повод для боя — проверить силу и мужество Василия. Иными словами, этот кровопролитный бой является своеобразным состязанием, боем-турниром. В одном несомненно дефектном тексте (Гильфердинг, № 321, инициатором боя выступает царь Иван Васильевич, который ищет бойца, согласного сразиться со всем его войском. Образ царя — бесспорно результат поздней деформа ции былины, частичного забвения ее содержания, но и в этом тексте отражен «спортивный дух» произведения.

Бой на Волховом мосту — это бой-состязание, кулачный бой, как он и назван в текстах Тихонравова — Миллера, № 64, Ончукова, № 88. Он происходит «в праздничек» (БП и ЗБ, № 86), как и полагается кулачному бою

Кулачный бой — одна из самых любимых народных забав. По словам И. Сахарова, он «считался удальством, приводившим некогда в гордость и раздоры целые селения и города. Подвергать себя из доброй воли побоям, бить других без пощады было роскошным веселием для наших отцов и дедов»[92].

Бои происходили «один на один» и «стенка на стенку». Победители получали награды, выигрывали, подобно Василию Буслаеву, большие заклады. Имена сильнейших бойцов были известны в селе, городе, а нередко и за их пределами. Об особенных силачах ходили легенды и рассказы. Кроме кулачных боев, были бои палочные, в которых бойцы вооружались дубинками. Несмотря на то что бои эти носили характер спортивного состязания, для некоторых участников они кончались трагически. Увечья и даже смерть во время кулачных боев были частым явлением. Поэтому кровавый характер боя Василия с новгородцами — гиперболизированная, но тем не менее отвечающая действительности картина.

Как правило, кулачные бои происходили на церковные праздники зимой, начиная от «зимнего Николы» (в тексте Кирши Данилова бой начинается после братчины никольщины, т. е. на николин день) и кончая «Сборным воскресением»[93]. Самые крупные из них бывали на масленицу. Летом эти забавы случались реже, большей частью по приглашению бояр.

Церковь неустанно выступала против кулачных боев, указывала на их греховность, особенно в праздничные дни. Уже в «Повести временных лет» летописец возмущается, что на праздники «видим бо игрища утолочена, и людий много множьство на них, яко упихати начнут друг друга, позоры деюще от беса замышленаго дела»[94], в то время как церкви стоят пустые. С резким осуждением кулачных и палочных боев выступал Кирилл, митрополит Киевский. Он обличал обычай «в божественныя праздьникы позоры некакы бесовьския творити, с свистаниемь и с кличемь и въплемь, съзывающе некы скаредныя пьяница, и бьющеся дреколеемь до самыя смерти, и възимающе от убиваемых порты»[95]. По его инициативе собор епископов принял постановление, известное в литературе под названием «Правило Кирилла». В нем участникам кулачных боев грозилось отлучением от церкви: «...аще кто изъобрящется по сих правилех бещинье творя, да изъгнани будут от святых Божиих церквь»[96]. Убитым во время такого боя отказывалось в церковном погребении.

Тем не менее бои продолжались, и почти через двести лет после митрополита Кирилла митрополит Иона в середине XV в. обращался к новгородцам с увещеванием против «некоего богоненавистного и богомерзкого злого дела», которое совершается «не токмо от простых людей, но и от честных от великих людей»: «не за кую сию и великую и малую вещь зачинается гнев и от того ярость, и свары, и прекословия, и многонародные събирания со обоих стран»[97]. Далее Иона пишет, что для участия в таком «злом богоненавистном деле» многие нанимают «сбродней, пьянчивых и кровопролитных человек», которые «бои замышляют и крови пролития, и души христианские губят»[98].

Вероятно, в Новгороде кулачные и палочные бои имели древнюю традицию. Существовало предание, связывавшее побоища на мосту через Волхов с именем Перуна, воспринимавшегося в средние века не как языческий бог, а как нечистая сила. Софийская I летопись сообщает о местном обычае, возникшем после низвержения языческих кумиров: «И вринуша его (Перуна. — В. С.) в Волхов. Он же пловя сквозь великы мост, верже палицу свою и рече: «На сем мя поминают Новгородскыя дети». Ею же и ныне безумнии, убивающиеся, утеху творят бесом»[99]. О некоем традиционном палочном бое рассказывает Густынская летопись: когда сверженный Перун плыл по Волхову, «един же некто человек верже на него палицею, он же взем палицу, верже нею на мост и уби тамо мужей килка; порази же слепотою новгородцев, яко оттоле в сие время, далее коеждо лето на том мосту люди собираются и разделшася надвое играюще убиваются»[100]. Герберштейн, побывавший в России в 1517 г., тоже рассказывает предание о голосе Перуна, слышном в определенные дни года. «Услышав его, граждане того места внезапно сбегаются вместе и взаимно бьют друг друга палками»[101]. Обычай палочных боев на Волховом мосту осуждался церковью, считался «языческим» и «бесовским»: «О таковых же делех много многожди возбраняху им святители, и по малу таковая прелесть ныне упражняшеся»[102]. Не эти ли дубинки новгородцев и сжег патриарх Никон в 1652 г., о чем сообщается в приписке одного из списков Степенной книги[103].

Былина высоко художественно передает азарт кулачного боя, его «задор», как выражается сам Василий Буслаевич. Вызывая на бой весь Новгород, он часто выделяет один или несколько монастырей, с которыми он не собирается воевать. Он хочет «биться бы, драться с Новым-городом, опричь Антониева монастыря», но тут же добавляет: «Задор возьмет как и с Антоньевым» (Ончуков, ПБ, № 88). Дальнейшее развитие сюжета как раз и описывает «задор». В пылу боя Василий встречает старца из выделенного им монастыря. Имя встреченного Василием старца в разных текстах разное. Чаще всего его называют Пилигримище (КД 10, Г № 54, Р № 169, ОПБ № 94), Угрюмище, Андронище, Елизарище, Макарище. При различных именах этот человек всегда старец, монах Юрьева, Антониева или какого-нибудь другого новгородского монастыря, родной дядюшка или крестный батюшка Василия. Иногда эпизод удваивается, и, кроме крестного отца, Василию встречается еще и крестный брат, с которым он расправляется так же, как и со старцем. Убийство происходит в пылу схватки и, по существу, является показателем степени «задора» Василия. Очевидно позднейшим наслоением следует признать то, что в некоторых текстах старец подкуплен новгородцами и по их наущению пытается унять или даже сразиться с Василием. Это была попытка отдельных сказителей понять смысл в бессмысленном убийстве. Но бессмысленность его заложена в идею былины. Она связана со следующим эпизодом, когда Василий в азарте боя чуть не убивает свою мать.

Этот азарт — «задор» кулачной битвы — своеобразный показатель ее безнравственности. Участие в неоднократно осужденном церковью кулачном бою Василия Буслаева, не верящего «ни в сон, ни в чох», уже само по себе рисует его отношение к религии и к установившимся нормам обычной морали.

Мотив состязания нередок в русском эпосе. Состязаются Дюк с Чурилой, кто кого «перещапит», князь Владимир с Иваном Гостиным сыном спорит о конях. В обоих случаях противники не являются антагонистами по своей природе, спор между ними — своеобразное «мирное» соревнование. Но есть и состязания иного рода: Добрыня состязается с царем Золотой Орды в стрельбе из лука, в шахматной игре, в борьбе, и его победа освобождает Киев от дани («Добрыня и Василий Казимирович»). Потаня Хроменький побеждает Кострюка, отстояв тем самым честь родной земли перед «чужаком» («Кострюк»). В этих произведениях «спортивный» противник — враг, победа над ним преследует высокие цели.

Особенность былины о Василии Буслаеве в том, что его бой с новгородцами такой высокой цели не имеет. Его противники не «сила поганая», не иноземные захватчики, даже не наезжие нахвальщики, а свои — новгородские мужики. Этот конфликт разные сказители описывают по-разному. Поэтому при сравнительно стабильной схеме произведения большинство различий — в отдельных нюансах сюжета, в которых выражается отношение сказителей к самому герою, морально-этическая оценка его поступков, не совпадающая у разных певцов.

В отличие от главных богатырей киевского героического цикла — Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича, поступки которых могут вызвать только одно определенное к ним отношение, уже заложенное, «запрограммированное» в самом сюжете, новгородский богатырь Васька Буслаев описан так, что одинаково возможны самые разнообразные интерпретации его образа, причем по-разному можно относиться к одним и тем же его поступкам. Так, описывая детство Василия, многие сказители подчеркивают его необыкновенную силу, его физическое превосходство над сверстниками, другие больше обращают внимание на последствия, осуждая его за искалеченных детей, подчеркивают, что шутит Василий «не по-доброму, не по-хорошему». Так же по-разному некоторые сказители относятся и к выбору им дружины, и к спору на пиру, и к самому бою.

Образ Василия не однозначен, в нем отразились сложные перипетии внутренней средневековой новгородской жизни, оценка которых не может быть так однолинейна, как безусловная положительная оценка героических побед над внешним врагом, которым посвящены основные былины киевского цикла.

Сказители несомненно любуются силой, удальством и молодечеством Василия Буслаева, хотя к поступкам его относятся не всегда одобрительно, видя бесцельность и бессмысленность его «озорства». Сложность оценки поведения главного героя нередко еще подчеркивается тем, что противники его почти во всех текстах выглядят очень непривлекательно. Они жадны, трусливы, слабы и коварны. Они «увалами-перевалами» спешат поесть и попить на дармовщину, но в страхе разбегаются, боясь предложенного Василием испытания чарой и вязом. В некоторых текстах (например, Соколов — Чичеров, № 145) они провоцируют Василия, сознательно подпаивая его, чтобы он захвастался своей силой и вызвал на бой весь город, а иногда (Гильфердинг, I, № 54, II, № 141, Соколов — Чичеров, № 136) даже сами предлагают ему бой, решив, что его надо «кончать» (Гильфердинг, I, № 54).

Они не пожалели матери Василия. Узнав о «великом закладе» ее сына, она пытается откупиться от боя дорогими подарками, предотвратить кровопролитие.

Обращение к противнику с просьбой о помиловании было бы невозможным и невероятным в традиционном «классическом» героическом эпосе, если бы противник был этническим врагом. «Честная» вдова Мамелфа Тимофеевна и по своему решительному характеру и по характеру героического эпоса не пошла бы на унижение, если бы противники не были бы своими, новгородцами, такими же, как она и ее сын. Но, рассчитывая на доброту, мягкосердечие новгородцев, она ошиблась. В надежде на легкую победу они ей отказывают и этим как бы предрешают свою собственную судьбу. Собираясь выступить многотысячной силой против одного Василия и нескольких его товарищей, отказывая матери в милосердии по отношению к сыну, они и сами не могут рассчитывать на сочувствие после поражения. Противопоставленный в былине новгородским горожанам, боярам и князьям, Василий наделен рядом привлекательных черт. Он хороший сын, почитающий свою мать, хороший товарищ, не оставляющий друзей в беде. Он силен, удал и храбр — качества, которые в народе всегда вызывали уважение. Его молодечество не знает границ, и это приводит его к нарушению существующих норм поведения. Домашний и общественный быт Новгорода был основан на жестких нормах традиционного образа жизни, на неписаных вековых устоях заранее все предопределяющего обряда. Буслаеву тесно в этих рамках обыденной благопристойности. По словам В. Г. Белинского, Василий «разрывает, подобно паутине, слабую ткань общественной морали»[104]. Он является незваным на пир, участвует в кулачных боях, запрещенных церковью.

Образ Василия Буслаева — это один из первых в русской поэзии образов человека, не находящего себе места в условиях окружающей его среды. Буслаев восстает против пошлой «добропорядочности» новгородских мужиков. Как отмечалось выше, под этим именем былина подразумевает влиятельные и зажиточные слои новгородского общества, в чьих руках сосредоточивалась власть и сила.

Академик Д. С. Лихачев писал: «Василий Буслаев является ярким выразителем народного отношения к боярско-купеческой аристократии Новгорода. В его образе народ запечатлел силы своего гнева той поры, когда классовая борьба в Новгороде особо обострилась»[105].

Вместе с тем былина не скрывает, что бунт Василия Буслаева очень ограничен. По силе своей Васька равен киевским богатырям. Недаром его поведение в бою описывается теми же словами, что и при описании богатырей, сражавшихся с иноземной силой: «Где махнет — там улица, в перехват махнет — переулочек», а новгородцы, подобно татарскому царю, просят оставить в живых людей «хоть на семена». Но этот параллелизм словесных формулировок еще больше подчеркивает разницу между теми, кто сражался, очищая дороги от разбойников, выручая полоны русские, освобождая Киев от насильника, и Василием, вся сила и удаль которого уходит на озорство и драки.

Этим объясняется отсутствие устойчивого конца у былины, который «многократно варьируется, как бы отражая поиски правильного завершения конфликта»[106].

ВАСИЛИЙ БУСЛАЕВ ЕЗДИЛ МОЛИТЬСЯ

Вторая былина о Василии Буслаеве посвящена его паломничеству ко святым местам Иерусалима. Она одновременно и противопоставлена первой былине, и дополняет ее. В основе ее содержания лежит популярная в средневековье религиозно-моралистическая тема кающегося грешника: «Смолода бита много граблена под старость надо душа спасти» (Кирша Данилов, № 19). Но, хотя в былине и говорится о молебнах, панихидах и вкладах, которые Василий сделал в Иерусалимских монастырях, основная черта его характера выражена в словах «наш Василей... не верует ни в сон, ни в чох». Вместо описания раскаяния рисуются новые кощунства героя: он пинает ногой мертвую голову, купается обнаженным в р. Иордане, нарушает запреты, пытаясь «скакать» вдоль камня.

В былине использованы образы, символы и предания, бытовавшие в церковно-христианской традиции. Мертвая голова, череп как напоминание живому человеку о смерти — мотив, широко распространенный в фольклоре и литературе. В XVII—XVIII вв. на Руси популярна была книга «Синодик», в нее вписывались имена покойников для церковного поминовения. На одной из первых страниц книги был обозначен череп, под которым было написано: «...глаголю сия зрящему на мя: аз убо бех якоже ты, ты же будешь якоже аз». Подобную же мысль высказывает Василию мертвая голова, которую он «попинывает»: «...я молодец не хуже тебя был... где лежит пуста голова, лежать будет и Васильевой голове». Вместе с тем весь эпизод с мертвой головой во многих текстах былин в устах сказителей приобретает вместо отвлеченно-моралистического звучания конкретный смысл противопоставления озорнику Ваське Буслаеву старых богатырей, «не тебе (Василию. — В. С.) чета», сражавшихся с иноземными врагами.

В былине приводится поверие о запрете купаться в р. Иордане нагим телом. Об этом же сообщается в «Путешествии в Иерусалим казанца Василия Гагары» (XVII в.): «И Божиею благодатью сподобихомся искупатися в Иордане реце, мужие и жены, и все купались в рубашках»[107]. Запрет купаться в реке нагим телом и нарушение этого запрета встречается и в былине «Добрыня и змей». Вероятно, что этот эпизод был перенесен туда из былины о Василии Буслаеве, где он более органичен.

Былина оканчивается смертью Василия, перепрыгивающего через камень. И. Н. Жданов не без основания видит в этом эпизоде материализованную библейскую метафору — «камень преткновения» («Аще будеши уповая на него, будет тебе во освещение, а не якоже о камень претыкания преткнешься, ниже о камень падения» (Исайя, VIII, 14), «се полагаю в Сионе камень преткновения и камень соблазна; но всякий верующий в Него не будет постыжден» (Послание к Римлянам, IX, 33). «Народный эпос, — писал исследователь, — не знает библейского символизма. Камень преткновения мог быть понят реально, как предмет, находящийся на горе Сионе»[108].

Гибель Василия так же многозначна, как и весь его образ. Она знаменует заслуженное наказание за нарушение всех норм поведения, за бессмысленное «озорство». Но его поведение — вызов судьбе, насмешка над ней, бунт против всего «добропорядочного» и закоснелого.

1. [Про] Василья Буслаева. Печатается по тексту сб. Кирши Данилова, № 10, представляющему самую старую (XVIII в.) из дошедших до нас записей былины. Многие детали, собранные здесь вместе, рассыпаны по различным текстам разных местных традиций, другие больше нигде не встречаются, оставаясь характерной особенностью только этого текста.

По Кирше Данилову, Василий имеет дворянское происхождение. Подчеркивается его хорошее образование. В перечне его друзей обращает на себя внимание социальная разношерстность компании: рядом с боярчатами — мужики Залешена, т. е. жители захолустья, залесные жители. По говорам XIX в. слово «залещина» обозначало «несведующего в чем-либо человека, невежду» (Словарь русских народных говоров, т. 10. Л., 1974). Люди без определенных занятий, все они объединены одним общим желанием «пить-есть из готового». Ваське и его дружине противопоставлены «мужики новгородские посадские, богатые», люди посада, люди, занятые делом: богатые купцы и преуспевающие ремесленники.

Молодые шалости Василия, которые в других текстах указывают лишь на его необыкновенную силу, в тексте Кирши Данилова носят характер пьяного разгула, результат связи с «пьяницами, безумницами, веселыми удалыми добрыми молодцами». Мать Буслаева относится к его выходкам отрицательно. Узнав о проделках сына, она начинает его «журить-бранить, на ум учить». Таким образом, по тексту Кирши Данилова, в поведении Василия Буслаева нет никакого социального протеста, а есть лишь необузданная пьяная бесшабашность.

В то же время Васька — полноправный член братчины. В тексте Кирши Данилова Васька Буслаев участвует в братчине на «законных» основаниях, но в других текстах (см.: Рыбников, II, № 169, 198; Гильфердинг, I, № 54, II, № 141; Соколов — Чичеров, № 25, 136, 145) он является на пир незваным, нарушая тем самым установленный традицией обычай. В данном тексте кулачный бой завязался случайно, в результате потасовки на пиру, и об заклад с Новгородом Васька побился уже в азарте драки. Условие боя — побежденный платит пожизненно дани-выходы. Выражение «дани-выходы» пришло сюда из былин, где богатырь сражается с внешним врагом (например, «Добрыня и Василий Казимирович»). Здесь это просто заклад в кулачном бою. По версии Кирши Данилова, бой имеет три части: 1) Василий бьет новгородцев, и они обращаются с жалобой к его матери за помощью. 2) Мать сажает Василия в «погреба глубокие»; его дружина продолжает борьбу, но без предводителя терпит поражение. 3) Девушка-чернавушка побивает новгородцев, потом выпускает Василия из погреба, и он окончательно побеждает новгородцев. Такое трехчастное деление центрального эпизода былины представляется нам особенностью данного текста, отступлением от традиции, которая прослеживается в других записях и по которой мать сажает Василия в погреба до боя, опасаясь за него. Здесь же она названа «старухой неразмышленной», так как за «дорогие подарочки» от новгородцев чуть не погубила сына и его дружину.

Непонятна по данному тексту фигура старца пилигримища, эпизод с которым в других текстах разработан более ясно. Эпизод с колоколом, который старец несет на голове, — постоянное место, повторяющееся в большинстве текстов былины о Буслаеве. По мнению И. И. Срезневского, здесь пример народного переосмысления слова «cloca», означающего особую одежду пилигримов: «это-то слово cloca, в переделке на русский лад колокол, соответствующей чешской переделке Klakol в значении верхней неразрезной одежды, есть тот колокол, о котором говорят пересказчики былины о Василии Буслаевиче, как о колоколе звенящем» (Срезневский И. И. Русские калики древнего времени. — Зап. АН, 1862, т. I, кн. 2, с. 204).

Текст Кирши Данилова неоднократно публиковался, оказав влияние на некоторых грамотных певцов, от которых были сделаны записи во второй половине XIX — начале XX в. (см.: Киреевский, V, с. 3. — 11, Тихонравов — Миллер, № 64, а также № 15 данного сборника).

2. Василий Буслаев. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 198. Записано в январе 1861 г. в г. Каргополе от калики «дряхлого старичка» из д. Красная Ляга (Каргопольщина, верховье р. Онеги), имя и фамилия которого остались неизвестны. В тексте представлены почти все главные эпизоды былины. Он открывается традиционным зачином, посвященным отцу Василия, который назван Буслаев. Следует предположить здесь описку или опечатку, тем более что в следующем стихе отец назван Буславьюшко, уменьшительным именем от Буслай.

Хотя текст калики из Красной Ляги в отличие от предыдущего ничего не говорит о социальном положении Василия и его отца, упоминание городов Новгорода и Москвы как возможных «противников» показывает, что Буслай принадлежал к социальным верхам: был богат и влиятелен.

Подавляющее большинство текстов, имеющих зачин о Буслае, рассказывают затем о детстве его сына, о «нелегких шуточках» Василия. Описания «детских забав» Васьки в большинстве текстов близки друг другу. Разница — в их оценке. Если в тексте сборника Кирши Данилова поведение юноши Буслаева есть результат связи с пьяницами и бездельниками, то в данном тексте «шутки» Василия свидетельствуют о его необычайной силе. То, что молодой богатырь нечаянно калечит своих сверстников, является постоянным местом в эпических традициях разных народов. Мы встречаем его при описании молодости Добрыни (в былине «Добрыня и Илья Муромец»), находим в русских сказках и древнерусских повестях о Еруслане Лазаревиче, оно нередко встречается в героическом эпосе народов Запада и Востока. В тексте калики из Красной Ляги сказитель не сообщает о своем отношении к играм Васьки. Как и большинство других певцов, он эпически спокойно констатирует факт, называя шуточки «нелегкими».

Но факт этот служит началом конфликта. Против Василия выступают родители покалеченных детей, которые жалуются его матери и грозят «унять» сына, если этого не сделает Емельфа Тимофеевна. Если в тексте сборника Кирши Данилова мать, узнав о проделках сына, брала сторону новгородцев, то тут она заботится о безопасности сына и советует ему набирать дружину, приведя в пример отца, который имел дружину хоробрую.

Такая версия, более редкая, чем та, что представлена в тексте сборника Кирши Данилова, и встречающаяся еще в текстах Маркова, № 52 и Рыбникова, II, № 169, представляется композиционно более удачной, так как дает логическое завершение первой части былины, о детстве героя, и подготавливает вторую — набор Василием дружины.

В тексте калики из Красной Ляги социальное лицо Васильевой дружины представлено очень определенно. Это «тати — воры — разбойники, плуты — мошенники», которые не хотят «работы робить деревенские», а хотят «пить зелена вина безденежно».

Среди имен васькиных товарищей чаще всего встречается имя Потани Хроменького. Оно находится в текстах былины во всех районах ее бытования: на Пудоге, в Заонежье, на Кенозере, в Шенкурском уезде, на побережье Белого моря, на Мезени, Печоре и Пинеге. Этот герой известен эпосу и по другим сюжетам. Он — постоянное действующее лицо исторической песни о Кострюке, где сражается с шурином Ивана Грозного и побеждает его. Трудно решить в каком из произведений — о Василии Буслаеве или Кострюке — это имя появилось раньше. Оба произведения используют эффект контраста. Потаня Хроменький, упавый, он на ножку припадает и в то же время выдерживает удар вязом, которого не выдерживает никто, побеждает Кострюка, которого все испугались. Несомненно, это один из поздних образов русского героического эпоса — богатырь из социальных городских низов, голей. То постоянство, с которым он выступает в текстах былин в Ваське Буслаеве, говорит о его исконности в ней и может свидетельствовать о сравнительно позднем ее происхождении.

Таким образом, в тексте Рыбникова, II, № 198, как и в тексте Кирши Данилова, подчеркивается, что Василий набирает себе дружину из голей, которых он прельщает легкой жизнью, дармовой пищей.

В эпизоде испытания силы Васеньки Маленького использована формула, обычно встречающаяся при описании встречи богатыря с великаном (Ильи со Святогором, Дуная с Настасьей, Добрыни с Настасьей): «Разве силы у меня дане по-старому...» и т. д.

Новгородцы в противовес Василию устраивают свой пир. Это братчина, хотя она так и не названа, и Викула Окулов представляется нам братчинным старостой. В отличие от текста Кирши Данилова, где Василий участвует в братчине наравне со всеми новгородцами, в тексте калики он приходит на пир незваным, нарушая тем самым законы приличия, древние обычаи и княжеские установления. В данном тексте подчеркивается его насильственное появление на пиру. Его проникновение во двор к пирующим подобно некоей военной операции. Он пришел на пир пить буквально «сильно».

Заклад биться с Новгородом сказитель объясняет тем, что Василий опьянел, «пьяными глазами расхвастался». Бой с новгородцами — центральный эпизод былины — здесь выглядит менее ярко и выразительно, чем у других сказителей. В описании встречи его со «старцем со монастыря преугрюмова» (трансформация имени старца Пилигримища) сказитель намного отошел от традиции, по которой Василий убил, всеми уважаемого невинного и старого. Здесь старец сам идет убить Василия, а последний, победив его, дарует ему жизнь.

Конец былины несколько скомкан. Матери не стоит никакого труда остановить бой, после которого Василий едет в Иерусалим. Этой поездке посвящены последние 50 стихов текста.

Текст калики через книгу усвоил крестьянин из Космозера Иван Касьянов, былина которого имеет многочисленные совпадения с настоящей записью (см. Тихонравов — Миллер, № 61).

3. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 169. Записано от неизвестного 90-летнего старика с Колодозера (восточная Пудога) летом 1860 г.

Начало носит сказочный характер и не имеет аналогов среди известных нам текстов былины о Василии Буслаеве. Конфликт Василия с новгородскими мужиками возникает с самого начала былины, когда в ответ на «нелегкие шуточки» Васьки новгородцы грозят ему «наквасити река будет Волхова», т. е. утопить в Волхове — обычный способ расправы в Великом Новгороде.

В тексте резко противопоставлены, но не в социальном, а в этическом плане, новгородские мужики, жадные на легкую наживу, слабые и трусливые, и силач и богатырь Василий Буслаев.

Обращает на себя внимание условие битвы-состязания. Задача Василия — пройти через Волхов мост, который будут охранять новгородцы. Буслаев победит, если пройдет три их заставы. Если же его свалят или около моста, или на мосту, его ждет казнь. Такие тяжелые условия не меняют спортивного, состязательного характера боя. Заклад своей головой — традиционная эпическая формула. Так, Иван Гостиный сын ставит голову в споре с князем Владимиром, чей конь лучше.

Беспощадности Василия к своим противникам колодозерский старик противопоставляет его отношение к своей дружине, основанное на товариществе и взаимовыручке. Дружина Буслаева готова принять бой, оставшись без своего атамана, который спит за железными дверями погреба. А Василий, проснувшись, бежит па Волхов мост, называет свою дружину любезной и просит товарищей «опочив держать»: «...я теперь стану... поигрывать». Очень колоритен образ служаночки-портомойницы, помогающей Василию и его товарищам.

Бой данного текста заканчивается вмешательством Пресвятой Богородицы Смоленского монастыря (вызывая на бой весь Новгород, Василий у колодозерского старика сразу исключил из борьбы этот монастырь), просящей заступиться за Новгород мать Василия. Такой конец былины не традиционен.

Текст Рыбникова, II, № 169 был перепечатан в книге А. Оксенова «Народная поэзия» (М., 1894, с. 102—110) и через книгу оказал влияние на некоторых сказителей, в частности на семью Крюковых (Марков, № 52, здесь — № 23).

4. Василий Буслаев. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 150. Записано от лодочника в устье р. Водлы, которое местные жители называют Шалой (Пудога) летом 1860 г. Текст обладает высокими художественными качествами: строгим соблюдением традиционной эпической обрядности, стройной и логичной композицией. Шальский лодочник пропел Рыбникову оба сюжета: бой Василия с новгородцами и поездка Василия в Иерусалим — различая их как отдельные самостоятельные произведения.

В описании детства Василия подчеркивается, что свои «шуточки недобрые» он шутит с боярскими и княженецкими детьми, чем привносится элемент социального конфликта, хотя основной бой Василий ведет, как обычно, с мужиками новгородскими.

Текст уделяет особое внимание описанию азарта боя, когда «богатырское сердце разъярилося» и его никто не может унять, даже крестовый батюшка, честной старец Пилигримище, которого Василий убивает в пылу сражения. Даже мать не находится в безопасности.

5. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, I, № 54. Записано 26 июля 1871 г. в д. Марнаволок (Пудога) от Никифора Прохорова по прозвищу Утка, 51 года от рождения, крестьянина д. Бураково Купецкой вол.

Запись повторная. Первым эту былину от Прохорова записал Рыбников (см. Рыбников, II, № 125), но текст Гильфердинга более полный. Прохоров научился петь былины от своего отца, который умер в конце 40-х годов XIX в. восьмидесятилетним стариком. Отец Никифора выучился былинам еще ребенком от одного старика. С другой стороны, в XX в. от ученика Прохорова Г. А. Якушова былина «Василий Буслаевич» была записана 11 июля 1928 г. (Соколов — Чичеров, № 25). Таким образом, прохоровская традиция прослеживается от середины XVIII в. до конца 20-х годов нашего века. Прохоровский текст через книгу повлиял на печорского сказителя Тимофея Степановича Кузьмина (д. Тельвиска Нарьян-Марский р-он), у которого в августе 1956 г. Н. П. Колпакова записала былину «Василий Буслаевич». (БП и ЗБ, № 86). В тексте отсутствует традиционное начало, былина начинается с пира у Василия, который вязом испытывает товарищей. Бой предлагает не Василий Буслаев, как в большинстве текстов, а новгородцы с расчетом убить Василия «да наб[надо] мужикам его кончать еще». В тексте, записанном от Прохорова Рыбниковым, мужики еще более подзадоривают Василия, вызывая его на бой:

В тексте Прохорова подчеркивается заботливое отношение Василия к своей дружине. Услыхав о том, что его товарищи в беде, он мчится «в одних тонких чулочиках без чоботов, в одной тонкой рубашечке без пояса» к ним на помощь и отсылает их отдохнуть: «Я теперь за вас поработаю».

Бой Василия со старчищем-перегримищем мотивируется здесь тем, что старец подкупленный новгородцами, сам спешит на бой с Василием. Вероятно, это более поздняя версия.

6. [Василий Буслаевич]. Печатается по копии из личного архива Ю. Смирнова (см. и Архив кафедры фольклора МГУ, 1957, пудожский маршрут, тетр. 1, № 20). Текст публикуется впервые. Записано Б. Кербелите, Е. Костюхиным, Ю. Новиковым и С. Ожеговой летом 1957 г. от Хавроньи Макаровны Пименовой, 82 лет, неграмотной, в д. Новинка на Сумозере, в 18 км к северу от районного центра г. Пудожа. Повторная и почти идентичная запись от нее же была сделана в 1960 г.

Х. М. Пименова — уроженка д. Пелгостров в центральной части Водлозера, находящегося в 46 км к северу от Сумозера. На родине она и переняла былину, по ее словам, от В. А. Пименова, от которого записывали «Василия Буслаевича» в 1928 г. (Соколов — Чичеров, № 171, здесь № 9; аналогичен и № 174). Сходный, но с худшим началом вариант студенты МГУ записали в 1957 г. уже на самом Пелгострове, от сестры сумозерской певицы Лукерьи Макаровны Приемышевой, от которой в 1928 г. был записан только пересказ былины «Ставер Годинович» (Соколов — Чичеров, № 173).

При сличении текстов обнаруживается, что они действительно относятся к одной версии, причем самым ранним известным ее исполнителем назван старик Иван Родионович, умерший лет 70 где-то в начале нашего столетия. Однако утверждать прямую связь текста Х. М. Пименовой с былиной названного ею певца мы воздерживаемся, несмотря на многие текстуальные совпадения. У нее нет двух важных эпизодов (предложение новгородских мужиков устроить бой «о велик залог»; увод Василия матерью с побоища и усыпление его), описанных В. А. Пименовым, но зато ею чуть полнее дано начало, подчеркнуто, что старчище первым замахивается на своего крестника, подробнее дан эпизод с униманием Василия, вся последующая часть былины до конца. Все это можно было бы объяснить забывчивостью обоих исполнителей, но этим никак не объясняется несовпадение имен: у Х. М. Пименовой старчище назван Перегрюмищем, а у В. А. Пименова — Елизарищем; у первой Василий уезжает на Фору́нь-гору (ср. Фаво́р-гора в других вариантах этой былины и в духовных стихах типа «Голубиной книги»), у второго — на Поло́нь-гору. А это значит, что наша певица слышала былину в исполнении не одного сказителя. Для публикуемой версии примечателен немотивированный и без дружины отъезд Василия Буслаевича на гору, причем он совершает путешествие не на корабле, а на коне.

7. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, II, № 141. Записано от Домны Васильевны Суриковой, крестьянки д. Конда Сенногубской вол. (Заонежье) 4 июля 1871 г. в д. Леликово. Д. С. Сурикова выучилась пению былин у Конона Саввиновича Неклюдина (Конона с Зяблых Нив), оставившего после себя целую плеяду певцов.

Тексту Суриковой близок текст Николая Филипповича Федорова (Дутикова) — Рыбников, I, № 64, «понявшего» былину у того же Конона из Зяблых Нив. Традиции кононовской школы продолжили дети Суриковой Антон Борисович и Егор Борисович Суриковы (Соколов — Чичеров, № 136, 145; Астахова, II, № 102). Характерной чертой кононовской традиции, по словам В. И. Чичерова, является «показ многообразия качеств людей, показ индивидуальных переживаний, сочетаемый с упоминанием бытовых деталей» (Соколов — Чичеров, с. 42—43).

Особый интерес в тексте Д. В. Суриковой представляет образ матери Василия Фетьмы Тимофеевны. Описывая ее поступки, певица находит детали, очень образно и убедительно передающие ее душевное состояние: стремление уберечь сына от беды, досаду после неудачной попытки не допустить боя между Василием и новгородцами и т. д.

В тексте последовательно используются постоянные формулы, обычно употребляемые при описании сражения богатыря с вражеской силой: «куды махнет — падут улицами, а в перехват махнет — переулками», а также просьба побежденного врага оставить людей «хоть и на семена». Привычные в былинах, где рассказывается о борьбе с внешними врагами, эти формулы приобретают сниженное звучание, когда речь идет о побитых новгородцах. Сила явно растрачивается попусту, не по назначению. Сам бой происходит из-за коварства новгородских мужиков, сознательно подпоивших Василия «допьяна», чтобы предложить ему биться о велик заклад, сражаться вдвоем с Потаней против всего Новгорода.

Текст представляет собой контаминацию обоих сюжетов о Василии Буслаеве. Поездка в Иерусалим мотивируется его раскаянием после победы над новгородцами.

8. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, II, № 103. Записано в Кижах 6 июля 1871 г. от крестьянина д. Волкостров (Заонежье) Терентия Иевлева, запись повторная. Впервые эту былину от Иевлева записал 25 сентября 1861 г. П. Н. Рыбников (Рыбников, I, № 72).

Терентий Иевлев родился приблизительно в начале 1820-х годов. Былинам выучился в детском возрасте у своего деда Ильи Елустафьева, учителя таких замечательных сказителей, как Т. Г. Рябинин и К. И. Рохманов. По словам исследователя В. И. Чичерова, «Елустафьевско-Рябининская школа культивировала богатырские, героические былины», преимущественно киевского цикла. Эта особенность целого сказительского направления отразилась и на данном тексте. Действие из Новгорода перенесено в Киев на традиционный пир князя Владимира. Василий Буслаевич, таким образом, оказывается киевским богатырем, который хвастает на пиру «побороть» Киев и Москву со всеми «пригородками». В центре внимания сказителя мужество и сила Василия, одержавшего победу над многочисленным противником.

Обращает на себя внимание заключительная фраза, представляющая традиционную сказочную формулу концовки.

9. [Василий Буслаевич]. Печатается по тексту сб.: Соколов — Чичеров, № 171. Записано от Василия Андреевича Пименова из д. Пелгостров на Водлозере (Пудога) 26 июня 1928 г. С. П. Бородиным, Э. Г. Бородиной, Ю. А. Самариным. По словам сказителя, былину он перенял от односельчанина старика Ивана Родионовича (фамилия неизвестна). Текст представляет собой поздний вариант, когда многие детали забыты и перепутаны. Бой происходит на Куликовом болоте — вместо традиционного моста через Волхов. Василий Буслаев живет в Киеве и только «поезживает» в Новгород, т. е. борется не с родным городом, что сильно меняет основное содержание произведения. См. № 6 настоящего сборника.

10. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 286. Записано от Федора Григорьевича Шуманова, крестьянина 68 лет из деревни Тамбицкая-Лахта (у Гильфердинга ошибочно Тамицкая) на Кенозере 14 августа 1871 г.

Все содержание текста сведено к описанию боя с новгородцами. После традиционного начала, рисующего Василия силачом, действие сразу переносится на пир у новгородского старосты, где Буслаев хвастает идти «биться-драться на весь Новгород». Бой здесь не имеет никакого другого повода, кроме хвастовства силой, и носит характер игры, состязания. Это подчеркивается и словами новгородского старосты, которому мать Василия принесла «великие даровья», чтобы предотвратить «побоище кровавое»: «не дорого ни злато, ни серебро... тольки дорога похвальба молодецкая».

11. Василий Буслаев. Печатается по записи, хранящейся в личном архиве Ю. Смирнова (см. и Архив кафедры фольклора МГУ, 1958, кенозерский маршрут, тетр. 8, № 5). Текст публикуется впервые. Записано С. Ожеговой и Ю. Смирновым летом 1958 г. от Аксиньи Семеновны Калитино́й, 66 лет, неграмотной, в д. Заречье на Кенозере (Плесецкий р-н Архангельской обл.). А. С. Калитина — уроженка д. Усть-По́ча (в сб. Гильфердинга и Соколова — Чичерова ошибочно названной Усть-Погой). До конца XV в. устье р. Почи, по-видимому, было важным пунктом на так называемом Кенском волочке, древнейшем пути новгородцев с р. Водлы по рекам Мышьи Черева и Поче на Кенозеро и далее в Заволочье, поэтому нельзя исключать, что тут действительно могли поселиться новгородцы.

А. С. Калитина переняла былину у своего отца С. М. Калитина, умершего в годы первой мировой войны, а ее отец был сыном сказителя М. И. Богданова, известного по текстам, помещенным в сборниках Рыбникова и Гильфердинга (у последнего он ошибочно назван Тряпицыным). К сожалению, ни от деда, ни от отца нашей певицы эту былину не записывали. Лишь в 1927 г. от ее матери В. П. Калитиной, вскоре умершей, был записан аналогичный, но более длинный текст (Соколов — Чичеров, № 256). Тогда ее мать также говорила, что переняла былину у С. М. Калитина.

Тексты матери и дочери интересны трактовкой, объясняющей начало конфликта между Василием Буслаевым и новгородцами. Мать Василия советует устроить пир, чтобы задобрить и расположить мужиков. Но мужики новгородские, идя на пир, задумывают ограбить Василия. И тот прибегает к помощи дубины, чтобы предотвратить грабеж. Тут намечена определенная законченность текста, не нуждающегося в продолжении. И, видимо, не случайно мать и дочь не помнили продолжения.

12. Простонародная сказка. Печатается по тексту, опубликованному в РФ, т. II, с. 282—285. Запись сделана П. И. Савваитовым в 1841 г. в Кадниковском уезде Вологодской губ. Название принадлежит собирателю, который сделал примечание: «Эта сказка нараспев поется и написана так, как поют». Текст представляет особый интерес как по времени записи (первая половина XIX в. — большинство известных нам текстов записано во второй половине XIX—XX в.), так и по местности, где былинная традиция к концу девятнадцатого столетия уже угасла. Угасание эпической традиции отразилось и на этом тексте: вместо новгородской братчины пир устраивается неким князем Кутусовым, возникший было мотив «незваного гостя» (князь не позвал Василия) не развит, бой происходит вместо обычного для Новгорода Волхова на Поцять-реке (Почай-река), перенесенной из былин, связанных с именем Добрыни.

Многие эпизоды в вологодском тексте трактованы иначе, чем в сборнике Кирши Данилова, и приближаются к текстам традиции Русского европейского Севера, записанным в конце XIX—XX в. Так, о желании «биться-драться» с Новгородом Василий говорит не в разгаре потасовки, как у Кирши Данилова, а в момент, когда все на пиру хвастают. Мать запирает Василия, опасаясь за его жизнь и не веря, что он может одолеть Новгород. Таким образом она хочет заступиться за него, откупаясь от боя «золотой казной». Такая мотивировка заключения Василия в погреб кажется нам более соответствующей эпической традиции. Поступок матери вызван обычной в былинном эпосе «первоначальной недооценкой героя».

Последние восемь стихов представляют собой контаминацию с былиной «Василий Буслаев в Иерусалиме», текст которой передан здесь очень кратко и невразумительно.

Первыми публикаторами в орфографию подлинника внесены следующие изменения: jo передано через ё, оу, обозначающее неслоговое у, передано через ў.

13. Василий Буслаев в Новгороде. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 88. Записано летом 1902 г. в д. Бедовая Пустозерской вол. (Нижняя Печора) от Павла Григорьевича Маркова, 76 лет. Начала былины сказитель не помнил.

В тексте прямо указывается, что бой Василия с новгородцами был кулачным. Традиционный набор дружины здесь представлен как отбор бойцов для кулачного боя. Подчеркиваются дружеские отношения Василия с Костей Новоторженином, Фомой Толстым и Патанюшкой Хроменьким, которые в настоящем тексте после испытаний вязом становятся не просто «наймитами», как в других текстах, а его названными братьями («да паче брата родимого»). Эта черта сближает текст сборника Ончукова с текстом сборника Кирши Данилова, в котором Василий обращается к товарищам с почти тождественными словами (см. № 1, ст. 78—79).

Интересна формула, которой Василий вызывает на борьбу весь Новгород: «биться бы, драться с Новым-городом, опричь Антониева монастыря, задор возьмет дак и с Онтоньевым». Былина образно рисует, как в пылу кулачного боя Василия «взял задор», он убивает попавшего под руку старика Антония, которого сказитель связывает с Антониевым монастырем, и не замечает мать, хотевшую остановить побоище. Былина заканчивается указанием на то, что Василий выиграл заклад.

14. Василий Буслаев. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 94. Записано летом 1902 г. в д. Пылемец Пустозерской вол. (Нижняя Печора) от Степана Федоровича Хабарова, 69 лет. Содержание текста сведено к описанию силы и храбрости «дородного доброго молодца» Василия Буслаева. Снят всякий конфликт между Василием и новгородцами, которые с великой почестью, через посла, приглашают его на пир вместе с матерью и дружиной и встречают «с честью, с радостью». Василий вызывает Новгород на борьбу, хвастаясь своей силой. Эпизод, описывающий, как мать заковала и заперла сонного Василия и как он порвал цепи и поломал замки, подчеркивает его огромную силу.

Встречи с женщиной, старчищем Перегримищем показывают Ваську в боевом задоре, в азарте сражения, уже не помнящим себя и не жалеющим никого.

15. Василий Буслаевич. Печатается впервые по записи Д. М. Балашова в декабре 1964 г., сделанной в с. Усть-Цильме (Коми АССР) от Василия Игнатьевича Лагеева, 69 лет. Запись хранится в ИРЛИ АН СССР, фонограммархив, МФ-0769.02. По словам собирателя, Лагеев грамотен, «человек интересный, яркий, уважаемый».

Данный текст — единственная запись былины «Василий Буслаев в Новгороде», сделанная на Средней Печоре. До этого все записанные там тексты (Ончуков ПБ, № 11, 28, 48, БП и ЗБ, № 18) относились ко второму сюжету: «Василий Буслаев едет молиться». Вместе с тем это наиболее полный текст первой былины из всех, записанных на р. Печоре. Весьма вероятно, что Лагеев (или тот, у кого он выучился былине) знаком с левшинской литературной обработкой (см. Приложение № 1 наст. сб.). На это указывает сходство некоторых деталей: мужики новгородские боятся, что Василий заберет «под свои руки весь Новгород», старики советуют напоить Василия на пиру, чтобы узнать его мысли (Лагеев: «Стукнул об пол трижды посохом»; Левшин: «Трижды ударяет о пол посохом»), Василия призывают выпить за Новгород чару досуха, все члены васькиной дружины платье носят с одного плеча, пьют-едят с одного стола и т. д. Другие детали связывают данный текст с текстом сборника Кирши Данилова: например, «дань» новгородцев Василию — с хлебника по хлебику, с калачника по калачику. Стих 2 ср. с текстом № 8, стих 1—2.

Несмотря на то что новгородцы в борьбе с Василием преследуют политические интересы, боясь, что Буслаев покорит Новгород, бой не теряет своего спортивно-состязательного характера. Это особенно подчеркивается насмешками мужиков над Василием, что он выдал своих товарищей.

16. Василий Буславьевич. Печатается по тексту сб.: Григорьев, I, № 3 (39). Записано в июне 1900 г. в д. Першково на р. Пинеге от Тимофея Шибанова, 80 лет.

Некоторые детали носят характер позднейших наслоений, связанных с действительностью, современной сказителю. Так, на Ваську жалуются новгородскому генералу, который призывает Василия на «бал».

Последние стихи (205—226) посвящены поездке Василия на горы Сионские, предпринимаемой не с религиозными намерениями, а с целью «посмотреть сильных и храбрых богатырей».

Отсутствие некоторых эпизодов связано с забывчивостью самого Шибанова. По словам А. Д. Григорьева, «он знал также, что мать просила помиловать ее глупого сына, но не мог догадаться, куда это вставить». Конец былины сказитель пропел путано («Видно, введши коня, он не мог складно пропеть конец»).

17. Василий Богуслаевич. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 321. Записано в сентябре 1871 г. в Петербурге от Ивана Яковлевича Гусева, 88 лет, крестьянина из д. Конец Усанской вол. Новоладожского у. Петербургской губ. Выучился былинам у своего отца, жившего в той же деревне и умершею, когда Ивану Яковлевичу было 12 лет.

В тексте много отступлений от традиции. Василий спорит с грозным царем Иваном Васильевичем, что побьет его «силу войскую». Если Василий победит, ему «владеть да всим Новым-городом». Бой останавливает родной дядюшка из монастыря в Юрьеве (Юрьевского монастыря?), генетически восходящий к традиционному персонажу, которого Василий убивает в азарте боя. Несмотря на ряд позднейших наслоений, в тексте сохранен состязательный, спортивный характер боя.

18. Ай, как народился на святой Руси. Печатается по тексту сб.: Листопадов, № 42. Записано в 1903 г. в ст-це Богаевской (ныне Ростовская обл.). Текст описывает рождение и детство Василия и представляет интерес как единственная известная нам запись былины о Василии Буслаеве в Земле войска Донского. Собирателю пел хор в составе семи человек, пели Буданова Дарья Никитична (1858 г. р.), Шелудякова Катерина Никитична (1860 г. р.), Ничипорова Анна Никитична (1843 г. р.), Кучукова Ефимья Аркадьевна (1863 г. р.), Наумов Данил Михайлович (1836 г. р.), Николаев Максим Михайлович (1884 г. р.).

19. Василий Буслаев молиться ездил. Печатается по тексту сб.: Кирша Данилов, № 19. Самый старый и наиболее полный текст былины о паломничестве Василия Буслаева. В его составе имеются почти все элементы сюжета, встречающиеся в разных комбинациях в других записях.

Следует обратить внимание на маршрут Василия в этом тексте. Путь его по Ильменю и Каспийскому морю в действительности не может привести в Иерусалим. Но по этому пути обычно ходили в XIV в. новгородские ушкуйники, совершая набеги на торговые волжские суда и приволжские населенные пункты.

Также следует обратить внимание на остановку Василия в Каспийском море у «острова Куминскова», т. е. в Куминском урочище (на р. Куме) — одном из очагов разинского движения, остававшемся местом пристанища не сложивших оружия («воровских» по терминологии XVII—XVIII вв.) казаков даже после подавления восстания вплоть до конца XVII в.[109] Васька сразу находит общий язык с куминскими казаками: «поклоняется» им, садится с ними за единый стол, а атаманы по «полетке» и по «поступке» узнают (!) Василия Буславьевича, приглашают «хлеба кушати», а на прощанье одаривают серебром, золотом, жемчугом и дают провожатого. В Иерусалиме Василий служит за них обедни и молебны. Возможно, текст из сборника Кирши Данилова представляет собой версию, бытовавшую в среде поволжской вольницы, которой были известны и события разинского восстания, и судьба ее участников.

В образе матери Василия выражена мудрость народной этики. Напутствуя сына, она благословляет его только «на добрые дела», удерживая от разбоя. Но при этом она вместе с хлебными запасами снаряжает его «свинцом-порохом» и «оружием долго-мерным», потому что такое далекое плавание было небезопасным из-за шаек разбойников, которые могли встретиться на всем пути следования Василия в Иерусалим. Матери посвящен и финал былины.

20. Смерть Василия Буслаева. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 151. Записано летом 1860 г. от шальского лодочника, от которого Рыбниковым была записана былина о молодости Василия Буслаева (Рыбников, II, № 150, см. № 5 настоящего сборника).

По тексту шальского лодочника Василий проявляет неуважение к святыне и нарушает запрет матери, предупредившей его, что нельзя купаться в Иордане нагим телом. В других текстах Василию об этом говорит женщина, увидевшая, как он святотатствует, а не верящий «ни в сон, ни в чох» Васька оскорбляет эту женщину (см.: Ончуков ПБ, № 89, Астахова, I, № 14). Описание путешествия Буслаева на Фавор-гору близко к действительности. О трудностях подъема на гору к церкви Преображенья сообщает и Даниил Паломник: «Есть же та гора каменна вся и лести на ню трудно и бедно добре, есть место бо по камению лесть на ню, руками держась, путь тяжек, одва на ню взлезохом»[110]. В былине эти трудности подъема изображены в виде лежащего на дороге к Преображенской церкви «белого и великого камня», который надо переехать три раза.

21. Василий Буслаев в Иерусалим ездил. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 89. Записано летом 1902 г. в д. Бедовая Пустозерской вол. от П. Г. Маркова, знавшего также былину «Василий Буслаев в Новгороде» (Ончуков, № 88, см. № 11 настоящего сборника).

В тексте очень детально и подробно описываются сборы Василия в дорогу, его корабль. Подчеркивается предопределенность гибели Василия в наказание за бывшие грехи (с молоду было бито-граблено) и новые святотатства (попирание мертвой головы, купание нагим телом в Иордане). Василий дважды видит на горе крест, останавливает корабль и хочет помолиться «чудному Кресту», но, когда он сходит на берег, видение креста пропадает.

Былина имеет лирический конец, в котором описывается плач матери по убитому сыну.

22. Василий Бруславлевич (путешествие и смерть). Печатается по тексту сб.: Григорьев, III, № 74 (378). Записано в 1901 г. в д. Кильца Погорельской вол. (Мезень) от Ивана Егоровича Чупова, крестьянина 72 лет. В тексте особенно явственно звучит лишь намеченная в других записях тема противопоставления старого богатырства, сражавшегося с грозными и коварными врагами (сорочиной), молодому Василию, сила и энергия которого уходят на озорство.

Смерть Василия — это наказание за надругательство над мертвой богатырской головой: горюч камень оказывается как раз на том месте, где должна была быть «головушка», с которой Василий хочет с опозданием «поладиться».

В тексте упоминается плакун-трава. Под этим названием известно несколько растений, которым приписывается особая чудодейственная сила. В духовном стихе «Голубина книга» плакун-трава названа «всем травам мати»: «Шла мати Божия Богородица, плакала по своем по сыну по возлюбленном, ронила слезы на сыру землю; вот тех вот слез вот причистенских, вурождалася Плакун-трава» (Бессонов П. Калеки перехожие, ч. I. М., 1861, с. 282).

23. Василий Богуславьевич. Печатается по тексту сб.: Марков, № 52. Записано 29 июня 1899 г. в с. Нижняя Зимняя Золотица (Зимний берег Белого моря) от Аграфены Матвеевны Крюковой.

Текст представляет собой контаминацию обоих сюжетов.

Отец Василия Богуслан назван «богатым князем», детские игры Василия, калечившего «малых детушек», названы «дворянскими забавами». Эти и некоторые другие детали придают былине социальный акцент в противопоставлении княжеского дворянского сына Василия новгородским мужикам, которые во что бы то ни стало хотят «отсекци» ему голову.

На текст былины оказал влияние киевский цикл: пир устраивает не братчина, а новгородский князь, который собирается на пиру «судить, присуживать» Василия; бой с Волхова перенесен на Непру-реку.

Описание боя с новгородцами оканчивается не триумфом победы Василия, а его раскаянием, что он «убивал много народу». Отсюда логический переход ко второй части — паломничеству в Иерусалим замаливать грехи. В примечании собиратель сообщает, что после 352 стиха сказительница отвлеклась, прервав пение и начав рассказывать, что население Золотицы якобы вышло из Новгорода. «Когда она снова стала петь, то, вероятно, позабыла, на чем остановилась, и потому пропустила то место, как женщины упросили Авдотью унять сына» (Марков, с. 270).

Во второй части текста имеется интересная деталь, не встречающаяся в других записях: подходя к Иерусалиму, Василий увидел «силу басурманскую», которая стоит под городом. Заимствованная из былин киевского цикла, эта деталь последовательно развивает данный в тексте образ Василия, растрачивающего силу не на «хорошие дела», а попусту и не совершающего, как киевские богатыри, никаких полезных подвигов. В аналогичной ситуации киевские богатыри всегда освобождают город (например, Илья Муромец под Черниговым), а Василий «не бил-то этой силушки да басурманской. Он доходит, доступает по своим делам».

Через книгу А. Оксенова «Народная поэзия», находившуюся в семье Крюковых, сказительница была знакома с текстами Рыбникова, II, № 169 (см. здесь № 3); Кирши Данилова, № 19 (см. здесь № 19) и заимствовала из них некоторые детали.

24. Про Василия Буслаевица. Печатается по тексту сб.: Астахова, I, № 14. Записано А. М. Астаховой 30 июля 1928 г. в д. Усть-Низема Лешуконского р-на Архангельской обл. (Мезень) от Максима Григорьевича Антонова, 59 лет, которого собирательница называет «одним из самых выдающихся современных сказителей»[111]. Пению былин он выучился еще ребенком от матери Зиновии Егоровны, выучившейся от своего отца Егора Никифоровича. Известно, что сказителям былин был и ее прадед «старик Филатка». Таким образом, былинная традиция в семье Антоновых со стороны матери прослеживается в пяти поколениях.

Особенностью былин Максима Григорьевича, в частности былины о Василии Буслаеве, является наличие большого количества красочных описаний и «ярких зрительных образов»[112] (описание ученья Василия, утра в день боя, посада, бури на море и т. д.).

Текст Антонова содержит оба сюжета о Василии Буслаеве. Перед началом второго сюжета сказитель сделал небольшую паузу и сказал: «Второй отдел — «Носад Василия Буслаевича». Некоторые детали текста заимствованы из других былин.

Мотив оборотничества Василия перенесен из былины о Волхе (Вольге), описание красоты Васьки — из былины о Чуриле.

В центре первой части былины — кулачный бой с новгородцами, в котором показаны сила и отвага Василия. Бесцельность боя подчеркивается словами матери богатыря: «... ему ту беду напроказили».

Отличительная черта текста: девушка-чернавушка как равноправная входит в состав васькиной дружины, ее испытывают чарой вина и червленым вязом, как и всех остальных (Фому Ременникова, Костю, Потаню). Во второй части рассказ черепа о своем прошлом как бы противопоставляет бессмысленность ухарских поступков Василия героизму новгородца Василия Глебовича, погибшего в борьбе с внешними врагами.

25. Василий Буславич. Печатается по тексту сб.: Афанасьев, III, № 311. Текст составлен из двух списков, доставленных Афанасьеву «Из Пермской губернии тайным советником Огаревым и штатным смотрителем Ирбитского училища Тихоновым»[113]. Утрата напева и поэтического размера превращает былину в сказку с традиционным сказочным зачином «жил-был». В сказке утеряно и изменено много былинных деталей. Выросла роль старика Угрумища, в котором узнается былинный старчище, убитый Василием. Здесь ему принадлежит инициатива и пира, и боя, и примирения. Обращает на себя внимание упоминание в тексте р. Оби.

Несмотря на многочисленные отступления от традиции, текст несомненно восходит к былине о Василии Буслаевиче и свидетельствует о наличии этого сюжета в русском эпосе Урала.

26. Василий Буслаевич. Печатается по тексту сб.: Астахова, I, приложение, № 4. Записано 28 июня 1928 г. в д. Лебской Лешуконского р-на (Мезень) от Филиппа Васильевича Гольчикова, 40 лет. Прозаический пересказ.

Для Гольчикова как рассказчика характерен интерес к психологическим деталям и бытовым подробностям, введение в текст «новых» слов: публика, пароход, предводитель.