Я смутно припоминаю, что мой друг Эдвард Мэлон, сотрудник «Газеты», когда-то говорил мне о профессоре Челленджере, вместе с которым он пережил несколько замечательных приключений. Однако я настолько был занят делами, и моя фирма была настолько перегружена заказами, что я очень мало знаю о том, что творится на свете вне моих узкоспециальных интересов. Единственное, что удержалось у меня в памяти, это то, что Челленджер представлялся мне каким-то сумасбродом, обладавшим неистовым и нетерпимым характером.
Поэтому я был очень удивлен, получив от него деловое письмо следующего содержания:
14-бис, Энмор-Гарденс Кенсингтон
Сэр,
у меня появилась надобность воспользоваться услугами специалиста по артезианскому бурению. Не буду скрывать от вас, что мое мнение о специалистах вообще невысокое, и обычно я убеждался, что человек с хорошо развитыми мозгами, как я, например, может шире и глубже вникать в дело, чем другой, избравший узкую специальность (что, увы, очень часто называется профессией) и потому имеющий весьма ограниченный кругозор. Тем не менее, я склонен попытаться иметь с вами дело. При просмотре списка авторитетных специалистов по артезианскому бурению, некоторая странность – я чуть не написал «нелепость» – в вашем имени привлекла мое внимание и, по наведенным справкам, обнаружилось, что мой молодой друг, мистер Эдвард Мэлон, знаком с вами.
Поэтому я пишу вам и заявляю, что буду рад побеседовать с вами и, если вы удовлетворите моим требованиям, – а они не маленькие, – я буду склонен передать в ваши руки чрезвычайно важное дело. В настоящее время большего сказать не могу, потому что дело носит совершенно секретный характер и сообщить о нем можно только в устной форме. Поэтому прошу вас немедленно оставить все дела, если у вас таковые имеются, и прийти ко мне по вышеуказанному адресу в следующую пятницу в 10.30 утра. У дверей вы найдете скребок для счищения грязи с подметок и коврик, ибо миссис Челленджер любит опрятность.
Это письмо я передал своему секретарю для ответа, и он уведомил профессора, что «мистер Пирлесс Джонс имеет удовольствие принять его предложение». Это было обычное вежливое деловое письмо, начинавшееся с трафаретного выражения: «Ваше письмо от (без даты) полу чено».
На это последовал следующий ответ профессора, имеющий вид загородки из колючей проволоки:
Сэр,
я замечаю, что вы негодуете на то, что мое письмо было без даты. Смею ли я обратить ваше внимание на тот факт, что в качестве некоторой награды за чудовищные налоги, наше правительство имеет обыкновение ставить маленький круглый значок или штамп на внешней стороне конверта, показывая тем как раз нужную вам дату отправления? В случае отсутствия или неразборчивости этого штампа вам надлежит обращаться к содействию авторитетных лиц почтового ведомства.
Мне стало ясно, что я имею дело с сумасшедшим, и я почел за благо, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги, пойти к моему другу Мэлону, которого я знал еще с тех пор, когда мы оба сражались в спортивной команде.
Он был все тот же – неунывающий ирландец, и очень потешался над моим первым столкновением с Челленджером.
– Ничего, ничего, сын мой, – заявил он. – После пятиминутного разговора с ним вам покажется, что с вас живого содрали кожу. Оскорбить человека ему ничего не стоит.
– Так с какой же стати с ним так нянчатся?
– Никто с ним не нянчится. Если бы собрать всю ругань, скандалы и полицейские протоколы…
– Протоколы?
– Да, черт возьми, он ничуть не задумается спустить вас с лестницы, если вы ему не понравитесь. Это – первобытный пещерный человек в пиджаке. Так и представляю себе его с дубиной в одной руке и кремневым топором в другой. Бывает, что люди родятся не в том столетии, в каком им бы следовало, а он опоздал родиться лет на тысячу. Это – тип раннего неолита[25] или что-то в этом роде.
– И такой тип – профессор?
– В том-то и дело. Это самый могучий ум Европы, невероятной силы, которая умеет все его фантазии обращать в реальность. Его близкие делают все от них зависящее, чтобы сдержать его, коллеги яростно ненавидят, но с таким же успехом, с каким два жалких траулера[26] смогли бы померяться силами с трансатлантическим гигантом. Он просто их не замечает и идет своей дорогой.
– Так, – сказал я, – но теперь одно для меня ясно, что я не желаю иметь с ним никакого дела. От его предложения я откажусь.
– Ничего подобного! Вы примете его целиком и без оговорок, – имейте в виду – целиком, или потом вы очень пожалеете.
– Почему?
– Хорошо, я вам объясню. Прежде всего, не принимайте всерьез всего, что я вам наговорил о старике Челленджере. Всякий, кто с ним соприкоснется ближе, начинает любить его. Право же, этот старый медведь вовсе не так страшен. Я, например, вспоминаю, как он тащил на спине маленького индейца, заболевшего чумой, тащил сотни миль до реки Мадейра. Во всяком случае, он великодушен и никогда не причинит вам зла, если вы будете к нему честно относиться.
– У него вообще не будет случая так или иначе обращаться со мной.
– Ну и сваляете дурака, если не пойдете к нему. Вы слышали когда-нибудь о «тайне Хенгист-Даун», о затопленных шахтах на Южном берегу?
– Да, какое-то таинственное исследование угольных шахт, насколько я понял.
Мэлон хитро подмигнул.
– Так поняли, ну и ладно. Видите ли, старик мне доверяет, и я не могу говорить много, пока не получу его разрешения. Но следующее я могу вам сообщить, потому что это уже было в газетах. Некий Беттертон, сделавший состояние на каучуке, несколько лет назад оставил все свои средства Челленджеру, завещав расходовать их в интересах науки. Это была громадная сумма – несколько миллионов фунтов. Тогда Челленджер купил землю в Хенгист-Даун, в Суссексе[27]. Это были никуда негодные земли на северной границе мелового района, и он, приобретя большой участок, окружил его колючей проволокой. В центре его владений была глубокая впадина. Здесь он затеял раскопки. Он объявил, – Мэлон подмигнул снова, – будто в Англии есть нефть и он намерен это доказать. Он построил небольшой образцовый поселок, где поселил артель хорошо оплачиваемых рабочих, которые поклялись держать язык за зубами. Сама впадина так же отгорожена, как и весь участок, и охраняется свирепыми овчарками. Много репортеров чуть не поплатилось там жизнью, не говоря уже о задней части брюк, оставшейся в зубах овчарок. В общем – дело серьезное и крупное, и ведет его фирма Томаса Мордена, но и она тоже связана словом и должна соблюдать тайну. Очевидно, теперь подошло время, когда потребовался специалист по артезианским колодцам. Неужели теперь вы будете так глупы, что откажетесь от подобной работы, обещающей такие интересные перспективы и чек на солидную сумму после их осуществления, не говоря уже о сотрудничестве с самым поразительным человеком, какого вы когда-либо встречали и никогда больше не встретите?
* * *
Доводы Мэлона одержали верх над моими сомнениями, и в пятницу утром я направился в Энмор-Гарденс. Я так спешил, чтобы попасть к назначенному времени, что очутился у дверей на двадцать минут раньше. Я ожидал на улице, когда мне показалось, что я узнаю роллс-ройс с серебряной стрелкой на дверцах. Ну, конечно, это машина Джека Девоншира, младшего компаньона крупной фирмы Морден. Он был мне известен, как самый корректный человек, так что для меня было форменной неожиданностью увидеть, как он появился в дверях, поднял руки к небу и весьма экспрессивно воскликнул:
– Черт его подери! Ах, черт его подери!
– Что с вами, Джек? На кого это вы так сердиты?
– Хэлло, Пирлесс! Вы также причастны к этой затее?
– Не совсем, но собираюсь.
– Ну, так вы увидите, что тут можно выйти из себя.
– И даже ваше терпение, по-видимому, лопается.
– Именно. Подумайте сами. Слуга мне говорит: «Профессор велел вам передать, сэр, что в настоящее время он весьма занят – изволит кушать яйцо, и если вы зайдете в более удобное время в следующий раз, он вас охотно примет». Так он и велел слуге передать. Могу добавить, что я пришел получить сорок две тысячи фунтов стерлингов, которые он нам должен.
Я присвистнул.
– Вы не можете получить денег?
– О нет, в денежных делах он вполне корректен. Надо отдать справедливость старой горилле, он щедр и не мелочен. Но платит он, когда ему вздумается и как ему нравится, и ни с кем не желает считаться. Однако идите и попытайте счастья; посмотрим, как он вам понравится.
С этими словами он прыгнул в машину и уехал.
Я ждал, продолжая поглядывать на часы и ожидая точно назначенного времени. Я человек довольно сильный, хладнокровный, выступаю в Бельсайзском клубе бокса в среднем весе, но никогда еще я не испытывал подобного волнения перед деловым визитом. Волнение было не физического свойства. Я знал, что сумею постоять за себя, если этот взбесившийся сумасшедший бросится на меня; это было смешанное чувство, где боролись страх перед публичным скандалом и боязнь потерять многообещающую работу. Я щелкнул крышкой часов и подошел к двери. Дверь открыл слуга с деревянными чертами лица и с таким выражением – вернее, отсутствием выражения, – словно он настолько привык ко всему, что ничто на свете не может его удивить.
– По приглашению, сэр? – спросил он.
– Конечно.
Он заглянул в список.
– Ваша фамилия, сэр… Так… совершенно верно, мистер Пирлесс Джонс… десять тридцать. Все в порядке. Мы должны быть осторожны, мистер Джонс, поскольку нас одолевают журналисты. Профессор – как вам, вероятно, известно – не одобряет прессы. Сюда, сэр. Профессор Челленджер вас примет.
В следующий момент я очутился перед хозяином дома. За столом красного дерева сидел очень мощный человек с черной бородой и серыми большими глазами, полуприкрытыми густыми ресницами. Огромная голова была откинута назад, а борода торчала вперед; профессор всем видом выражал нетерпимость, раздражение и вопрос: «Ну, какого черта вам надо?»
Я положил на стол визитную карточку.
– Ага, – сказал он, взял ее и отстранил, точно она скверно пахла. – Так… Конечно… Вы – так называемый специалист, мистер Джонс, мистер Пирлесс Джонс… Можете поблагодарить своего крестного отца, мистер Джонс, потому что ваше диковинное имя[28] и привлекло вначале мое внимание.
– Я пришел сюда, профессор Челленджер, для делового разговора, а не для обсуждения моего имени, – ответил я с достоинством.
– О, мой дорогой, да вы очень обидчивый человек, мистер Джонс! Ваши нервы находятся в легковозбудимом состоянии. Мне следует весьма осторожно вести дела с вами, мистер Джонс. Прошу вас, садитесь и успокойтесь. Я читал вашу брошюрку о мелиорации Синайского полуострова. Вы сами ее писали?
– Разумеется, сэр. Она же подписана моим именем.
– Вот именно. Вот именно. Впрочем, это не всегда совпадает, не так ли? Однако я готов принять ваше утверждение. Брошюрка обладает кое-какими достоинствами. Среди общей скудости и ограниченности суждений иногда мелькает что-то, похожее на здравую мысль. Тут и там разбросаны крупицы мысли… Вы женаты?
– Нет, сэр, не женат.
– Тогда есть шансы, что вы сумеете сохранить тайну.
– Если я обещаю что-либо сохранить в тайне, то держу слово.
– Так. Мой юный друг Мэлон, – он говорил так, точно Эдварду десять лет, – хорошего мнения о вас. Он говорит, что вам можно верить. Доверие для меня весьма важно, потому что ныне я приступаю к одному из величайших опытов, – могу сказать – к величайшему эксперименту в мировой истории. Я предлагаю вам участвовать в нем.
– Почту за честь.
– Да, это в самом деле большая честь. Должен прибавить, что я не поделился бы своей работой ни с кем, если бы она не имела такого гигантского размаха и не потребовала такого количества технических сил высокого уровня. Теперь, мистер Джонс, заручившись вашим обещанием сохранить полную тайну, мы подходим к самому существенному моменту. Дело в том, что Земля, на поверхности которой мы обитаем, сама по себе представляет живой организм, обладающий, как я полагаю, кровеносной системой, дыхательными путями и собственной нервной системой.
«Ясно, – он сумасшедший!» – подумал я.
– Я замечаю, что ваш мозг, – продолжал он, – еще не приспособлен к охвату идеи. Но постепенно он переварит ее. Вы не замечали, как степь напоминает шерсть гигантского животного? Подобные аналогии существует во всей природе. Потом вы заметите периодическое опускание и подъем суши, напоминающие медленное дыхание животного. Наконец, вы заметите, как природа волнуется и почесывается, что для нашего лилипутского состояния выражается в землетрясениях.
– А вулканы? – спросил я.
– Те-те-те! Они соответствуют тепловым точкам нашего тела.
У меня закружилась голова, и я лихорадочно искал возражения на эту чудовищную гипотезу.
– Температура? – воскликнул я. – Разве не установлено, что она повышается по мере углубления в Землю, и что центр Земли представляет собой расплавленную жидкую массу?
Он отвел мое возражение:
– Вам, быть может, небезызвестно, сэр, – поскольку начальные школы сейчас кое-чему учат, – что Земля сплющена у полюсов. Это значит, что полюса расположены к центру Земли ближе, чем всякий другой пункт поверхности и, казалось бы, должны быть больше подвержены воздействию тепла, о котором вы говорите. Разумеется, вы не будете отрицать, что температура на полюсах несколько ниже тропической?
– Ваша идея настолько нова и неожиданна…
– Конечно, нова. Привилегия глубокого мыслителя состоит в продвижении идей, которые, в силу своей новизны, часто принимаются консервативной массой враждебно. Ну, сэр, что это такое?
Он взял со стола маленький предмет и помахал им перед носом.
– Я бы сказал, что это морской еж.
– Именно, – воскликнул он с удивлением, словно услышал умное замечание от ребенка. – Совершенно верно, это морской еж, обыкновенный эхинус. Природа повторяет себя во многих формах, невзирая на размеры. Этот эхинус – модель, прототип Земли. Вы замечаете, что он имеет, грубо говоря, круглую форму и сплюснут у полюсов? Представим себе Землю в виде огромного морского ежа. Что вы можете на это заметить?
Главное мое замечание состояло бы в том, что вся его идея слишком абсурдна, но я не посмел сказать этого вслух и поэтому стал искать более вежливые аргументы.
– Живое существо нуждается в пище, – сказал я. – А как может утолить свой голод Земля?
– Прекрасное возражение, превосходное, – весьма покровительственно ответил профессор. – Вы хорошо схватываете то, что само собой очевидно, хотя гораздо медленнее ориентируетесь в тонких намеках. Откуда Земля получает пищу? Тут мы снова обратимся к нашему маленькому приятелю – эхинусу. Окружающая его вода проходит по каналам его тела и обеспечивает питание.
– Значит, вы думаете, что вода…
– Нет, сэр, нет! Не вода – эфир! Земля, несясь по своей орбите, пасется на пастбищах бесконечности, и эфир проникает сквозь нее и, проходя через ее поры, обеспечивает питание. Целое стадо других планет-эхинусов делают то же самое: Венера, Марс и остальные, и у каждого есть свои собственные пастбища.
– Он – сумасшедший, это ясно, но спорить с ним не следует. Мое молчание он понял, как знак согласия, и улыбнулся мне с самым благожелательным видом.
– Мы подвигаемся вперед, подвигаемся, – сказал он. – Начинает уже мерцать свет. Сперва он немного ослепляет, но мы к нему скоро привыкнем. Прошу еще вашего внимания, пока я сделаю несколько замечаний по поводу этого существа на моей ладони. Допустим, что на поверхности его твердой оболочки имеются некоторые бесконечно малые насекомые, ползающие по этой самой оболочке. Как вы полагаете, будет ли эхинус знать об их присутствии?
– Думаю, что нет.
– В таком случае, вы легко себе можете представить, что Земля-планета не имеет ни малейшего представления о том, что люди эксплуатируют ее. Она не имеет никакого понятия ни о произрастании растений, ни об эволюции животных, прилипших к ней во время бесконечных блужданий вокруг солнца, – так ракушки облепляют дно старого корабля. Таково положение вещей в настоящее время, и его-то я и хочу изменить.
Я оторопел:
– То есть как – «изменить»?
– Я хочу дать знать Земле, что имеется хоть один человек, Эдвард Челленджер, который нуждается в ее внимании, который требует ее внимания, настаивает на этом. Разумеется, это первая попытка такого рода.
– А как, сэр, вы достигнете этого?
– А вот тут-то мы и подходим к деловой части. Вы попали в самую точку. Я снова позволю себе обратить ваше внимание на это интересное маленькое существо, которое я держу в руке. Под защитной оболочкой – сплошные нервы, невероятная чувствительность. Разве не ясно, что, если паразитирующее на нем животное желает привлечь его внимание, оно должно проколоть его кожу? Тогда оно возбудит нервную систему, чувствительный аппарат.
– Разумеется…
– Или возьмем другой пример: домашнюю муху или комара, эксплуатирующих поверхность человеческого тела. Мы можем и не знать, не быть уверены в их присутствии. Но вдруг, когда насекомое запускает свое жало, свой хоботок сквозь кожу – нашу защитную кору, – мы с неудовольствием вспоминаем, что мы ведь не совсем одни. Теперь мои намерения становятся для вас понятнее? Во тьме забрезжил свет, не так ли?
– Черт возьми! Вы ходите проткнуть свое жало сквозь земную кору?
Он закрыл глаза от удовольствия:
– Вы видите перед собой того, – сказал он, – кто первый проникнет сквозь эту твердую защитную броню. Я даже могу говорить об этом в настоящем времени и сказать: который проникает!
– Вы уже сумели это сделать?
– С благосклонной помощью «Мордена и Компании». Думаю, могу теперь сказать: да, я это сделал. Несколько лет неустанной работы, производившейся днем и ночью всеми существующими видами сверл, буров, землечерпалок и взрывчатых веществ, наконец привели нас к цели.
– Неужели вы хотите сказать, что вы пробили кору?
– Если ваше замечание выражает удивление – это ничего, удивление пройдет. Если же оно обозначает недоверие?..
– Нет, сэр, ничего подобного!
– В таком случае примите мое утверждение, отбросив комментарии. Мы пробили кору. Толщина ее оказалась около 14422 ярдов[29], или, в круглых цифрах, восемь миль. Вам будет небезынтересно узнать, что во время работы мы имели счастье натолкнуться на мощный пласт угля, который, вероятно, со временем сможет окупить все расходы нашего предприятия. Главным затруднением были подземные источники в нижнемеловых слоях и пески Гастингса, но мы их преодолели. Теперь мы достигли нижнего этажа, а в нижнем этаже будет работать не кто иной, как мистер Пирлесс Джонс. Вы, сэр, представляете собой комара, а ваш артезианский бур будет комариным жалом. Мозг сделал свое дело, мыслитель может отойти в сторону. Теперь очередь механика, «несравненного» механика с его металлическим жалом. Теперь вам ясно?
– Но вы упомянули цифру: восемь миль! – воскликнул я. – Известно ли вам, сэр, что пять тысяч футов[30] считаются пределом возможностей артезианского бурения? Я лично знаком с одним колодцем в Верхней Силезии глубиной в 6200 футов, но это исключительная вещь, своего рода чудо техники.
– Вы меня не поняли, мистер Несравненный. Либо мои объяснения, либо ваш мозг недостаточно ясны, и я не буду настаивать, что именно. Я прекрасно осведомлен о пределах артезианского бурения. Я не истратил бы миллионы фунтов стерлингов на колоссальный туннель, если бы мог обойтись грошовым бурением в шесть тысяч футов. Все, что я от вас требую, это приготовить бур, обладающий наивысшей остротой, но не более ста футов в длину и приводимый в действие электрическим мотором. Совершенно достаточно обыкновенного ударного бура, поднимающегося обратно силой собственного веса.
– Но почему с электромотором?
– Я здесь для того, чтобы отдавать приказы, а не разъяснения, мистер Джонс! Слушайте! Прежде чем вы окончите свою работу, может случиться, повторяю – может случиться, – что ваша жизнь будет зависеть от того, возможно ли будет приводить в действие бур электричеством на расстоянии. Я надеюсь, это можно сделать?
– Конечно, это можно сделать.
– Тогда приготовьтесь. Не все еще готово для вашего активного выступления, но вы теперь же приступите к его подготовке. Больше мне нечего вам сказать.
– Но мне необходимо, – возразил я, – знать, через какого рода почву будет проходить бур: песок, или глину, или мел, – каждый вид почвы потребует особого обращения.
– Тогда, скажем, – слизь, желе, – ответил Челленджер. – Да, мы будем предполагать, что вашему буру предстоит пробить слой слизи. А теперь, мистер Джонс, я должен сосредоточиться на довольно серьезных вопросах и поэтому пожелаю вам доброго утра. Формальный контракт с упоминанием суммы ваших расходов и всего прочего вы можете подписать с главным руководителем работ.
Я поклонился и повернулся, чтобы идти, но, не дойдя до двери, остановился. Любопытство одолело. Он яростно писал, тупым пером царапая бумагу, и сердито посмотрел на меня.
– Ну, сэр, что еще? Я надеялся, вы уже ушли.
– Я только хотел спросить вас, сэр, какова может быть цель этого невероятного эксперимента?
– Прочь, сэр, прочь! – сердито крикнул он. – Старайтесь возвыситься над меркантильными и утилитарными коммерческими соображениями. Пошлите к чертям ваши испытанные деловые стандарты. Наука ищет знания. Узнать раз и навсегда, кто мы, почему и где мы находимся, разве это не величайшее дело? Идите, сэр, идите!
И опять его огромная косматая голова склонилась над бумагами и борода разметалась по столу. Тупое перо заскрипело еще пронзительнее прежнего.
Я ушел от этого необыкновенного человека, а в голове моей вихрем кружились мысли о странном предприятии, участником которого я только что стал.
Придя в свою контору, я застал широко улыбающегося Тэда Мэлона, который ждал результатов моего визита к Челленджеру.
– Ну? – воскликнул он. – Не стало хуже? Ни драки, ни покушения на вашу жизнь? Наверно, вы были с ним очень тактичны. Что вы думаете о старике?
– Самый тяжелый, наглый, нетерпимый, самовлюбленный человек из всех, кого я встречал, но…
– Вот, вот! – перебил Мэлон. – Все мы доходим до этого «но». Верно: он именно таков, как вы говорите, и даже намного неприятнее, но чувствуешь, что такого большого человека нельзя измерять нашей обычной меркой и от него можно вынести то, чего не позволишь никому на свете. Не так ли?
– Ну, я не настолько близко пока его знаю, чтобы уверенно ответить, но должен признаться, что, если он не просто буйнопомешанный и если то, что он утверждает, правда, тогда он действительно выдающаяся личность. Но правда ли?
– Разумеется, правда – Челленджер всегда прав. Ну, до чего же вы договорились? Говорил он вам о Хенгист-Даун?
– Да, мельком.
– Ну, так поверьте мне, что это предприятие колоссально – колоссально по замыслу и по выполнению. Он ненавидит всех журналистов, но доверяет мне, зная, что я не сообщу больше того, на что он меня уполномочит. Поэтому мне известны его планы, по крайней мере, многие из них. Это такая хитрая старая птица, что никогда не знаешь, что у него творится там, на донышке. Как бы то ни было, я знаю достаточно и могу уверить вас, что Хенгист-Даун – совершенно конкретное предложение, почти окончательное. Мой вам совет: пока просто ждите событий, но готовьтесь к ним, приводите в порядок свои материалы. Вы довольно скоро получите известия или от него, или от меня.
* * *
Известия пришли от самого Мэлона. Через несколько недель рано утром он явился ко мне в контору:
– Я к вам от Челленджера, – заявил он.
– Вы вроде рыбы-лоцмана при акуле.
– Я горжусь тем, что для него что-то значу. Он в самом деле удивительный человек. Все готово, и его расчеты подтвердились. Теперь ваша очередь, а затем он даст сигнал к поднятию занавеса.
– Не поверю, пока не увижу собственными глазами, но у меня все уже готово, упаковано, и остается только уложить на грузовик. Я могу приступить в любой момент.
– Тогда приступайте теперь же. Я отрекомендовал вас, как на редкость энергичного и пунктуального человека; смотрите, не подведите меня. Итак, отправимся по железной дороге, и по пути я сообщу, что вам предстоит делать.
Было ясное весеннее утро (для точности – 22 мая), когда мы пустились в это путешествие, приведшее меня к событиям, отныне ставшим историческими. По дороге Мэлон передал мне письмо от Челленджера, являвшееся для меня инструкцией.
Сэр,
по приезде в Хенгист-Даун соблаговолите явиться в распоряжение мистера Барфорта, главного инженера, посвященного в мои планы. Мой молодой друг Мэлон, податель сего, также имеет к этому отношение и может избавить меня от непосредственных переговоров. В настоящее время мы закончили обследование некоторых феноменов шахты на уровне 14000 футов и ниже, которое всецело подтвердило мои гипотезы о природе массы планеты. Но требуются еще более веские доказательства, прежде чем я смогу произвести должное впечатление на ограниченные взгляды современного научного мира. Эти доказательства надлежит добыть вам, а так называемые ученые будут свидетелями. Спускаясь в лифте, вы заметите, что проходите постепенно: залежи вторичного мела, угольные пласты, девонские и кембрийские отложения и, наконец, гранит, через слой которого проходит большая часть нашего туннеля. Дно его в настоящее время покрыто тарполином[31], и я запрещаю вам снимать его слой, поскольку всякое грубое прикосновение к чувствительной внутренней пленке земного ядра может привести к чудовищным результатам. По моему распоряжению, поперек шахты укреплены две крепких балки с настилом в двадцати футах над ее дном и между ними оставлено небольшое пространство. Оно будет играть роль зажима для ваших приборов артезианского бурения, в частности, для трубы. Бура в пятьдесят футов длиной вполне достаточно: на двадцать футов он будет опущен под настил, так что коснется непосредственно слоя тарполина. Если вы дорожите своей жизнью, не опускайте его ни на дюйм ниже. Тридцатифутовая часть бура будет высовываться над настилом и, когда вы установите его, мы определим, что в почву он войдет не меньше чем на сорок футов. Поскольку субстанция почвы здесь чрезвычайно мягкая, я полагаю, что вам даже не понадобится двигательной силы, и труба собственной тяжестью проникнет в те слои, которые мы еще не вскрыли. Этих инструкций совершенно достаточно для нормально развитого человека, но я несколько опасаюсь, что вам потребуются дополнительные разъяснения, о которых сообщит мне наш юный друг Мэлон.
Легко представить себе, что к моменту прибытия на станцию Торрингтон, близ северной границы Саут-Даун, я был чрезвычайно взволнован. Потрепанная карета старенького Воксхолла ждала нас и повезла за шесть-семь миль по проселкам и кочкам, глубоко взрытым колеями, доказывавшими, что здесь было оживленное движение. Сломанное колесо автомобиля лежало в стороне в траве и, по-видимому, не нам одним путь казался тяжелым. В одном месте, в стороне от дороги, лежал разбитый остов крупной машины, и мне показалось, что я различаю клапаны и пистоны гидравлического насоса.
– Это все работа Челленджера, – ухмыльнулся Мэлон. – Говорят, будто машина ему не подошла, и он попросту вышвырнул ее вон.
– И, конечно, началось судебное дело?
– Судебное дело? Дорогой мой, да тут следует открыть постоянное отделение суда. У нас дел в суде хватит на целый год, да и правительству тоже. Старый черт никого не боится. Это наше нормальное состояние – таскаться по судам. Ну, приехали. Дженкинс, вы можете нас пропустить.
Высокий человек с изуродованным ухом заглянул в автомобиль и подозрительно осмотрел нас. Узнав Мэлона, он приветствовал его:
– Ладно, мистер Мэлон. А я думал, что это от американского «Ассошиэйтед пресс»[32].
– Они тоже пытались попасть сюда?
– Сегодня они, а вчера молодцы из «Таймс»[33]. О, они тут рыщут, как охотничьи собаки. Вот, посмотрите-ка, – он указал на далекую темную точку на горизонте. – Не угодно ли: это телескоп чикагской газеты «Дэйли Ньюс». Да, они здорово охотятся за нами. Я видел, как они там, у маяка, галдели, будто стая ворон.
– Бедная газетная братия, – сказал Мэлон, ведя меня через калитку чудовищно опутанной колючей проволокой изгороди. – Я сам из их сословия и знаю, каково им приходится.
В эту минуту мы услышали позади жалобный стон:
– Мэлон, Тэд Мэлон!
Стонал маленький толстенький человечек, только что подкативший на мотоциклетке и теперь барахтавшийся в объятиях геркулеса-сторожа.
– Эй, пустите меня! – кричал он. – Уберите лапы! Мэлон, отзовите вашу гориллу!
– Отпустите его, Дженкинс. Это мой приятель, – крикнул Мэлон. – Ну, старый боб, в чем дело? Чего вам надо в этих краях? Ваше место на Флит-стрит[34], а не в диких оврагах Суссекса.
– Вы прекрасно знаете, что мне нужно, – ответил посетитель. – Я получил приказ написать статью насчет Хенгист-Даун и не могу явиться обратно без материала.
– Очень жаль, Рой, но здесь вы ничего не получите. Вам придется остаться по эту сторону проволочной изгороди. Если это вам не улыбается, придется вам пойти к профессору Челленджеру и взять у него пропуск.
– Был уже, – мрачно сказал журналист. – Сегодня утром.
– Ну, что же он сказал?
– Он пообещал выкинуть меня в окно.
Мэлон засмеялся.
– А вы что?
– Я сказал: «А почему не через дверь?» – и вышел через нее, чтобы доказать, что и это не плохой путь. Спорить было некогда, и я просто ушел.
– Ничем не могу помочь вам, Рой. Возвращайтесь в свою редакцию и, если подождете несколько дней, я, как только старик позволит, дам вам информацию.
– И никак нельзя туда проникнуть?
– Никак.
– Деньги?
– Вы сами знаете, что нет.
– Говорят, что здесь прокладывают прямой путь в Новую Зеландию?
– Для вас это будет прямой путь в больницу, Рой, если вы будете здесь мешаться. Пока прощайте. Нам надо заняться своими делами.
– Это Рой Перкинс, военный корреспондент, – говорил мне Мэлон, пока мы шли через огороженный участок. – Мы ему натянули нос, а он считался непобедимым и вездесущим репортером. Ему помогает проникать повсюду его толстая невинная рожа. Ну, мы подходим к главному штабу. Вот, – он указал на группу бараков с красными крышами, – это рабочие бараки. Тут живет множество рабочих, которым платят значительно больше обычного… Но они обязаны быть холостяками или вдовцами и дают клятву хранить служебную тайну. Не думаю, чтобы кто-нибудь из них пожелал уйти с работ. Вот их футбольная площадка, а этот дом – библиотека и клуб. Смею вас уверить – старик неплохой организатор. А вот мистер Барфорт, главный инженер и производитель работ.
К нам приближался высокий, худой, меланхоличный человек; его морщинистое лицо было озабочено.
– Очевидно, вы инженер-артезианец? – мрачно сказал он. – Мне передали, что вы должны приехать. Чрезвычайно рад вашему приезду, потому что, скажу откровенно, эта ответственность начинает действовать мне на нервы. Мы работаем на ура, и я не знаю, что нам попадется дальше: источник ли меловой воды, пласт ли угля, фонтан нефти или, может быть, язык адского пламени. Мы вытащили оттуда все, что можно, но, насколько мне известно, последняя часть работы за вами.
– Там очень жарко, внизу?
– Н-да, жарковато, этого отрицать не приходится. И все же, пожалуй, там не жарче, чем полагается при таком громадном атмосферном давлении на столь ограниченную площадь. Разумеется, вентиляция отвратительна. Мы накачиваем воздух вниз, но все равно больше двух часов человеку выдержать трудно, а они все работают с большой охотой. Вчера профессор спускался вниз сам и остался очень доволен. Пойдемте-ка завтракать вместе с нами, а потом вы все увидите сами.
* * *
После скромной и быстрой закуски главный инженер любезно и основательно ознакомил нас со своим управлением и повел через ряд свалок использованных машин и орудий, сквозь которые уже пробивалась трава.
В одном месте мы увидели огромную гидравлическую землечерпалку Арроля, освобожденную от чехла, которая одной из первых начала раскопки в этом месте. Около нее находилась крупная машина, выпускавшая бесконечный стальной канат, к которому был прикреплен ряд черпаков; эти черпаки непрерывно поднимали на поверхность земли обломки камня и мусор из шахты по мере ее углубления. В здании силовой станции работало несколько турбин Эшер-Висса большой мощности, делая до ста сорока оборотов в минуту.
Они приводили в действие гидравлические аккумуляторы[35], нагнетавшие воздух под давлением до 1400 фунтов[36] на квадратный дюйм, передававшийся в шахту по трехдюймовым трубам и приводивший в движение четыре сверла с алмазными наконечниками типа Брандта.
К турбинному зданию прилегала электрическая станция, дававшая ток для огромных осветительных установок. Тут же находилась дополнительная турбина в 200 лошадиных сил, приводившая в движение десятифутовый вентилятор, нагнетавший воздух по двенадцатидюймовым трубам на самое дно шахты.
Демонстрация всех этих чудес сопровождалась техническими пояснениями гордых своими результатами инженеров, донимавших меня техническими терминами, что я, в свою очередь, делаю по отношению к читателю. К счастью, вскоре объяснения были прерваны. Я услышал шум колес и увидел, что мой трехтонный лейланд, подпрыгивая и покачиваясь, катит по траве, нагруженный сверлами и разборными частями труб. На грузовике восседал десятник Питерс и, рядом с шофером, рабочий мрачного вида. Оба тотчас же соскочили и принялись разгружать машину, а мы с главным инженером и Мэлоном направились к шахте.
Это было гораздо более удивительное место, чем я себе представлял. Массы земли – тысячи тонн, вынутые из шахты, – были нагромождены в форме гигантской подковы и образовали весьма солидный холм. Внутри этой подковы, состоящей из мела, глины, угля и гранита, поднимался остов из крепких железных балок и колес, откуда исходило управление насосами и лифтами. Они были соединены с кирпичным зданием силовой станции, замыкавшей концы подковы. Под железным остовом чернела открытая пасть шахты – огромный зияющий колодец футов 30–40 в диаметре, выложенный внутри кирпичом и цементом.
Нагнувшись над краем колодца, я заглянул в ужасающую бездну, которая, как мне говорили, имела около восьми миль в глубину, и у меня закружилась голова при одной мысли о том, что она в себе таит. Солнечный свет по диагонали проникал в отверстие, и я мог различить всего какую-нибудь сотню ярдов стены из грязного мела, тут и там в слабых местах укрепленного кирпичной кладкой и цементом.
– И вот, смотря вниз, я увидел далеко-далеко, в беспросветной глубине, легкий лучик света, мельчайшую световую точку, но немигающую и ясную в этой черной бездне.
– Что это за свет? – спросил я.
Мэлон склонился над парапетом рядом со мной.
– Это поднимается один из лифтов. Не правда ли, чудесное зрелище? Он от нас на расстоянии мили или того больше, а этот слабый свет – мощный дуговой фонарь. Лифт поднимается быстро и будет здесь через несколько минут.
И верно, световая точка все росла и росла, пока не заполнила колодец серебристым сиянием, и я должен был отвернуться от невыносимо сильного ослепительного блеска. А через мгновение клетка лифта остановилась наверху, среди железных переплетов, четверо людей вышли из нее и направились к выходу.
– Почти все сейчас находятся внизу, – сказал Мэлон. – Это не шутка – проработать два часа на такой глубине. Ну, кое-что из ваших инструментов готово к работе. Самое лучшее, по-моему, что нам следовало бы предпринять, это спуститься вниз. Там вы будете иметь возможность сами оценить положение.
* * *
У машинного отделения была небольшая пристройка, куда Мэлон и провел меня. Здесь по стенам висело множество мешковатых костюмов типа производственной одежды из легкого материала. По примеру Мэлона я разделся донага и напялил один из этих костюмов, а на ноги надел туфли на резиновой подошве. Мэлон был готов раньше меня и первым вышел из пристройки. Через мгновение я услышал такой шум, словно десяток псов сцепились в смертельной схватке; я бросился во двор и увидел, что мой друг катается по земле, обхватив руками рабочего, который помогал разгружать привезенные мной артезианские трубы. Мэлон старался что-то вырвать у него, а тот судорожно цеплялся за этот предмет. Но Мэлон оказался сильнее рабочего. Он вырвал у него вещь, из-за которой шла борьба, и до тех пор топтал ее ногами, пока она не превратилась в кучку обломков. Только тут я различил бренные остатки фотоаппарата. Мой мрачный рабочий поднимался, отряхивая пыль.
– Черт вас дери, Тэд Мэлон! – сказал он. – Это был совсем новенький аппарат и стоил десять фунтов.
– Ничего не поделаешь, Рой. Я видел, как вы сделали снимок, и мне оставалось только броситься на вас.
– Каким образом вы превратились в моего рабочего? – с негодованием спросил я.
Репортер лукаво подмигнул и ухмыльнулся:
– Всегда найдутся разные пути-дорожки! Не вините вашего десятника, он тут ни при чем. Я обменялся платьем с его помощником и таким образом попал сюда.
– И можете уйти отсюда тем же путем, – заявил Мэлон. – Спорить нечего, Рой. Будь здесь Челленджер, он без дальнейших разговоров спустил бы на вас собак. Я сам бывал в вашем положении и поэтому обращаюсь с вами по-человечески, но здесь я превращаюсь в цепную собаку и должен не только лаять, но и кусаться. Ну, довольно! Проваливайте.
Двое улыбающихся рабочих вывели строптивого посетителя за пределы запретной зоны.
Наконец-то читающая публика узнает причины появления знаменитой статьи на четыре колонки под заглавием «Сумасшедший проект ученого» с подзаголовком «Туннель Англия – Австралия», появившейся через несколько дней в «Адвайзере». Статья, в свою очередь, была причиной того, что Челленджера чуть не хватил апоплексический удар, а редактор «Адвайзера» имел с ним самую неприятную в своей жизни беседу, едва не закончившуюся рукоприкладством.
Статья представляла собой сильно приукрашенный и извращенный отчет о приключении Роя Перкинса, «нашего испытанного военного корреспондента», и пестрела такими выражениям, как «бешеный бык из Энмор-Гарденс», «машины охраняются изгородью из колючей проволоки, овчарками-ищейками» и, наконец, – «меня оттащили от входа в англо-австралийский туннель двое негодяев, свирепые дикари, один из которых был “Джек на все руки”, известный мне и раньше как позор семьи журналистов, а другой – жуткая фигура в тропическом костюме – разыгрывал из себя инженера-специалиста по артезианскому бурению, хотя по внешности это – типичный хулиган из Уайтчепеля».
Сведя с нами счеты, репортер подробно описывал рельсовый путь у входа в шахту и ступенчатые спуски вниз, по которым, якобы, фуникулер – зубчатая железная дорога – пройдет в недра земли.
Единственным реальным следствием статьи было увеличение числа зевак, дежуривших на Саут-Даун в ожидании интересных событий. Настал день, когда события разразились, и тогда они горько раскаялись в своем любопытстве.
Мой десятник со своим мнимым помощником успели распаковать разнообразные приспособления для артезианского бурения, и я хотел принять участие в сборке, но Мэлон настоял на том, чтобы оставить пока инструменты в покое и спуститься сейчас же на дно шахты. Мы вошли в стальную клетку лифта в сопровождении главного инженера и полетели вниз, в недра земли. В шахте была целая система автоматических лифтов, причем каждый имел отдельное управление и собственную станцию, помещавшуюся в нише, выдолбленной в стене шахты. Скорость движения лифтов была огромна, но ощущение, которое вызывал спуск, напоминало скорее быструю поездку по вертикальной железной дороге, нежели безудержное падение, типичное для всех английских лифтов.
Стены кабинки были из стальных прутьев, сверху свешивалась сильная лампа, и мы отчетливо могли видеть слои пород, сквозь которые мчались. Я машинально классифицировал их во время головокружительного спуска. Начав с желтоватых слоев мела, мы прошли кофейного цвета отложения группы Гастингса, светлые слои ашбринхамских пород, черные угленосные глины, и затем, блестя под лучами электрического света, замелькали, заискрились чешуйки каменноугольных напластований вперемешку с прослойками глины. Тут и там виднелась кирпичная кладка, но в целом шахта держалась без искусственных креплений, и надо было удивляться поразительным результатам сотрудничества человеческой мысли с механической силой!
Ниже залегания пластов угля пошли смешанные породы неопределенного вида, затем мы вошли в зону первобытных гранитов, где кристаллы кварца так сверкали и переливались, точно темные стены были покрыты бриллиантовой пылью.
Спускаясь все ниже и ниже, мы достигли неслыханной глубины. Архаические скалы чудесно меняли окраску, и я никогда не забуду широкого пояса розового гнейса[37], который засиял невиданной красотой под лучами наших сильных ламп.
Мы спускались ярус за ярусом, переходя из лифта в лифт, воздух становился все плотнее и горячее, пока, наконец, даже легкие наши одеяния стали непереносимы; пот стекал струйками в наши резиновые туфли.
Наконец, когда я почувствовал, что дольше не выдержу, последний лифт плавно опустился на овальную площадку, и мы вышли на узкий балкончик, высеченный в стене и обегавший вокруг шахты. Я заметил, как тревожно Мэлон осмотрел стену на выходе. Не знай я его, как одного из храбрейших людей, я бы сказал, что он сильно нервничает.
* * *
– Забавная штука! – сказал главный инженер, проводя рукой по стене. Он направил на нее яркий сноп света ручного фонаря. Стена была покрыта странной мерцающей пеной. – Стены порой вздрагивают и сотрясаются. Я не знаю, с какими силами мы имеем дело. Профессор, видимо, очень доволен всем этим, но для меня это ново и непонятно.
– Я тоже видел, как вздрагивала эта стена, – добавил Мэлон. – Последний раз, спускаясь сюда, мы укрепили два параллельных бруса для ваших буров и, когда пришлось вырубать кусок скалы, чтобы дать опору брусьям, я отчетливо видел, как она сотрясалась и вздрагивала при каждом ударе. Теория старика кажется абсурдом в городских лондонских условиях, но здесь – на глубине восьми миль, – друзья мои, я начинаю почти верить в нее.
– А если бы вы видели, что находится под этим покрывалом, вы уверовали бы еще больше, – ответил главный инженер. – Все эти нижние слои скал режутся легко, как сыр, и, прорезав их, мы добрались до совершенно невиданной на земле формации. «Закройте ее! Не смейте прикасаться к ней!» – закричал профессор, и мы застелили ее плотным тарполиновым покрывалом по его инструкциям. Вот она, как раз под вами.
– Можно посмотреть?
Испуг исказил черты инженера.
– Нельзя шутить с инструкциями профессора, – сказал он. – Он так дьявольски скрытен, что никогда не знаешь, что он там затевает. Ну, все равно, попробуем!
Он повернул лампу так, что мощный рефлектор ярко осветил черное покрывало, потом наклонился и, потянув веревку, соединенную с четырьмя углами покрывала, обнажил кусочек прикрытого им слоя.
Странное, удивительное зрелище! Пол шахты состоял из мягкого сероватого вещества, гладкого и блестящего, поднимавшегося и опадавшего в медленных конвульсиях. Волны движения, пробегавшие по нему, имели какой-то неуловимый ритм. Сама поверхность была не из однородного материала, а под ней, видимые сквозь полупрозрачное вещество, располагались расплывчатые светлые каналы и узлы, все время изменявшие свою форму и объем.
– Такое впечатление, точно у животного содрали кожу, – приглушенным шепотом заметил Мэлон. – Старик не очень далек от истины со своей теорией морского ежа.
– Неслыханно! – тем же сдавленным шепотом ответил я. – И я должен вонзить гигантскую стальную иглу в тело живого существа?
– Да, это ваша привилегия, сын мой, – отозвался Мэлон, – и должен заметить, что если до того времени не сверну себе голову, то буду рядом с вами в этот интереснейший момент.
– А я не хочу, – решительно заявил главный инженер. – Никогда я еще не участвовал в более дикой истории. Если же старик будет настаивать, я лучше подам в отставку. Батюшки мои! Смотрите-ка!
Серое вещество вдруг словно вспучилось и двинулось к нам наподобие морской волны, лижущей борт парохода. Потом волна опала, пульсируя и волнуясь, и снова начались ритмичные конвульсии. Барфорт стал осторожно опускать покрывало.
– Такое впечатление, будто оно знает о нашем присутствии, – сказал он. – Почему оно, в самом деле, стало подниматься именно в нашу сторону? Может быть, под влиянием света?
– Что же от меня требуется? – спросил я нервно.
Мистер Барфорт указал на толстые брусья, перекинутые через шахту над спускной площадкой лифта. Между брусьями был просвет дюймов в девять.
– Это желание старика, – сказал он. – Я мог бы укрепить их значительно лучше, но спорить с ним – все равно, что пытаться убедить бешеного буйвола. Проще и безопаснее автоматически выполнять его распоряжения. Он хочет, чтобы вы укрепили на этих брусьях ваш пятидесятифутовый бурав.
– Ну, не думаю, чтобы тут встретились какие-нибудь трудности, – отвечал я. – Сегодня же принимаюсь за работу.
Легко себе представить, что это была самая странная работа в моей долгой практике, хотя мне приходилось работать во всех частях света и в самых разнообразных условиях. Поскольку профессор Челленджер настаивал, чтобы управление буром происходило с дальнего расстояния, и поскольку теперь я убедился, что в этой предосторожности была самая насущная необходимость, мне пришлось выработать систему электрического контроля, что было нетрудно, так как шахта сверху донизу была опутана электрическими проводами.
С бесконечными предосторожностями мы с Питерсом, моим десятником, доставили вниз все принадлежности и сложили их на скалистой площадке. Потом мы подняли повыше кабинку лифта и освободили себе место для действий. Решив избрать для работы метод вколачивания, поскольку здесь достаточно было одной силы тяжести, мы подвесили стофунтовый груз на блоке под площадкой лифта, а под ним установили заключающие бурав трубы и гарпун с раздвоенным на манер гигантского рыболовного крючка концом. Канат, поддерживающий груз, был прикреплен к стене шахты таким образом, чтобы электрический контакт освобождал его. Это была трудная, тонкая работа, проделанная более чем в тропической жаре и сопровождавшаяся постоянным сознанием того, что, оступись нога, упади гайка на покрывало, и может разразиться непоправимая катастрофа.
Окружающая обстановка тоже действовала на нервы. Все время я наблюдал странную дрожь и волнение, пробегающие по поверхности стен, и даже чувствовал легкое дрожание их при малейшем прикосновении. Ни Питерс, ни я не испытали ни малейшего огорчения, в последний раз давая наверх сигнал, что мы готовы к подъему, и докладывая мистеру Барфорту, что профессор Челленджер может приступить к опыту, когда ему заблагорассудится.
* * *
Долго ждать не пришлось. Через три дня после окончания моих подготовительных работ пришло приглашение.
Это был обычного типа билет, какие рассылаются для приглашения на семейное торжество, и текст его был таков:
ПРОФЕССОР Д. Э. ЧЕЛЛЕНДЖЕР
К. О., М. Д., Д. Н. и т. д.
(бывший председатель Зоологического института и обладатель такого количества ученых степеней, что уместить их все на этом билете не представляется возможным)
приглашает мистера Пирлесса Джонса (его, а не ее) в 11.30 утра в среду 21 июня в ХЕНГИСТ-ДАУН, СУССЕКС, быть свидетелем замечательного торжества разума над материей.
Специальный поезд отбывает со станции Виктория в 10.05.
Пассажиры оплачивают проезд из собственных средств. После опыта – завтрак.
А может быть – завтрака и не будет, смотря по обстоятельствам. Станция назначения – Торрингтон.
Мэлон тоже получил подобное приглашение и, придя к нему, я увидел, что он хохочет.
– Как нелепо посылать приглашение нам, – сказал он. – Мы все равно будем там, что бы ни случилось. Но знаете, от этого весь Лондон загудел. Старик добился своего, и его косматая голова окружена ореолом.
Итак, наконец наступил великий день. Я решил, что будет лучше поехать накануне с вечера, чтобы лично убедиться, что все в порядке. Бурав был установлен вполне точно, груз тщательно уравновешен, электрический контроль действовал без отказа, и я был втайне рад, что непосредственное руководство опытом не будет поручено мне. Рубильник, включающий ток, был установлен на трибуне в значительном отдалении от жерла шахты, чтобы свести к минимуму возможность опасных последствий.
В это историческое утро прекрасного летнего дня я, выбравшись на поверхность земли, взобрался на одну из решетчатых башен шахты, чтобы окинуть взором поле.
Казалось, весь мир устремился сюда, в Хенгист-Даун. Насколько хватало глаз, все дороги были усеяны толпами людей. Автомобили, фыркая и подпрыгивая на кочках, подъезжали один за другим и высаживали пассажиров у прохода в проволочной ограде. Здесь для большинства и заканчивался путь.
Усиленный отряд охраны стоял у входа и был глух ко всем уговорам, угрозам и подкупам; только предъявив пригласительный билет, можно было проникнуть за крепкую изгородь. Неудачники расходились и присоединялись к необозримым толпам, собравшимся на холмах. Все поле было покрыто густой толпой зрителей. Такое скопление народа бывает только на холмах Эпсома в день Дерби[38]. Внутри территории работ проволокой были отделены несколько участков, и привилегированные посетители были размещены в них специальными распорядителями.
В четверть двенадцатого множество шарабанов доставили со станции специально приглашенных гостей, и я спустился вниз, чтобы присутствовать при церемонии приема. Челленджер имел потрясающий вид во фраке, белом жилете и сверкающем цилиндре. На лице его было выражение презрительного превосходства и довольно грозной благожелательности; он был преисполнен важности и сознания собственного достоинства. «Типичная жертва мании величия», – как отозвался о нем один из хроникеров. Профессор помогал разводить (иногда и подталкивая) гостей по местам, а потом, собрав вокруг себя избранных приглашенных, занял место на трибуне на холме и оглядел собравшихся с видом председателя, ожидающего аплодисментов аудитории. Но, поскольку таковых не последовало, он сразу перешел к делу, и его мощный гудящий бас наполнил всю территорию, на которой проводились земляные работы.
* * *
– Джентльмены! – загремел он, – на этот раз я избавлен от обращения «леди и джентльмены». Если я не пригласил леди провести вместе с нами это утро, то, смею вас уверить, не для того, чтобы обидеть их, поскольку, – прибавил он со слоновьим юмором, – наши взаимоотношения с ними всегда были самыми дружелюбными. Настоящая причина в том, что в моем опыте все же имеется в небольшой степени элемент опасности, хотя этого как будто недостаточно, чтобы рассеять выражение неудовольствия, которое я замечаю на некоторых лицах. Представителям печати будет небезынтересно узнать, что специально для них я отвел верхние места на гребне холма, откуда они лучше других смогут видеть все происходящее. Они обнаружили к моему опыту такой интерес, порой неотличимый от вмешательства в мои дела, что, наконец, теперь-то они не смогут пожаловаться, что я сопротивляюсь всем их усилиям. Если ничего не случится, – а случайности возможны всегда и во всем! – что же, я сделал для них все, что мог. Если, наоборот, что-нибудь случится, они будут находиться в исключительно удобных условиях для наблюдения и записывания, если найдется что-либо, заслуживающее их просвещенного внимания.
– Вы отлично понимаете, – продолжал он, – что человеку науки невозможно объяснить обыкновенному стаду различные причины, приводящие его к тому или иному заключению или действию. Я слышу весьма невежливые замечания и очень прошу того джентльмена в роговых очках перестать махать зонтиком.
(Голос: «Вы оскорбительно аттестуете своих гостей!»)
– Возможно, что мои слова «обыкновенное стадо» привели джентльмена с зонтиком в столь возбужденное состояние. Хорошо, пускай мои слушатели не обыкновенное стадо. Не будем придираться к словам. В тот момент, когда меня прервали дерзким замечанием, я намеревался сказать, что весь материал по настоящему опыту полно и подробно изложен в моем выходящем труде о строении Земли, который я, при всей своей скромности, могу назвать одной из величайших, делающих эпоху книг в мировой истории.
(Общее волнение. Крики: «К делу! Давайте факты! Зачем нас созвали? Что это? Шутка? Издевательство?»)
– Я как раз собирался приступить к объяснению и, если еще раз меня прервут, я буду принужден принять свои меры к восстановлению порядка, поддержание которого самостоятельно, видимо, недоступно собравшимся. Дело в том, что я прорыл шахту, пробившись через земную кожу, и собираюсь проверить эффект неприятного раздражения ее чувствительного слоя; эта деликатная операция будет произведена моими подчиненными: мистером Пирлессом Джонсом, специалистом по артезианскому бурению, и мистером Эдуардом Мэлоном, который в данном случае является моим полномочным представителем. Обнаженная чувствительная субстанция подвергнется уколу буром, а как она будет на это реагировать – покажет будущее. Если теперь вы будете любезны занять свои места, эти два джентльмена спустятся в шахту и произведут последние приготовления. Затем я включу электрический контакт – и все будет кончено.
Обычно после подобных речей Челленджера аудитория чувствует, что у нее, как у Земли, содран защитный эпидермис[39] и обнажены нервы. И эта публика не представляла исключения и с глухим ворчанием стала расходиться по местам. Челленджер один остался на трибуне за маленьким столиком, огромный, коренастый, с развевающейся черной бородой. Но мы с Мэлоном не могли полностью насладиться этим забавным зрелищем и поспешили к шахте. Через двадцать минут мы были на дне и снимали покрывало с обнаженного серого слоя.
Нашим глазам открылось поразительное зрелище. Старая планета точно угадала, что по отношению к ней несчастные букашки намерены позволить себе неслыханную дерзость. Обнаженная поверхность волновалась, как вода в кипящем горшке. Большие серые пузыри вздувались и лопались с треском. Воздушные пузыри и пустоты под чувствительным покровом сходились, расходились, меняли форму и проявляли повышенную активность. Волнообразные судороги материи были сильнее, чем обычно, и ритм их участился. Темно-пурпурная жидкость, казалось, пульсировала в извилистых каналах, сетью расползавшихся под мягким серым покровом. Ритм, дрожание жизни чувствовалось здесь. Тяжелый запах отравлял воздух и делал его совершенно непереносимым для человеческих легких.
Я, как зачарованный, созерцал странное зрелище, когда позади Мэлон вдруг тревожно зашептал:
– Джонс, смотрите!
Не более мгновения потребовалось мне, чтобы оценить положение. В следующий момент я прыгнул в лифт.
– Скорее, сюда! – воскликнул я. – Речь идет о жизни и смерти! Только быстрота спасет нас!
Действительно, зрелище внушало серьезную тревогу. Вся нижняя часть шахты, казалось, заразилась той интенсивной активностью, которую мы заметили на дне; стены дрожали и пульсировали в одном ритме с серым слоем. Эти движения передавались углублениям, в которые упирались концы брусьев, и было ясно, что брусья упадут вниз, а при их падении острый конец бурава вонзится в землю независимо от электрического контакта, опускавшего тяжелый груз. Прежде чем это случится, нам с Мэлоном необходимо быть вне стен шахты. Речь шла о нашей жизни! Ужасное ощущение – находиться на глубине восьми миль под землей и чувствовать, что в любой момент сильная конвульсия может вызвать катастрофу!
Мы бешено понеслись вверх.
Забудем ли мы этот кошмарный подъем? Сменявшиеся лифты визжали и громыхали, и минуты казались нам долгими часами. Достигая конца яруса, мы выскакивали из лифта, бросались в следующий и неслись все выше и выше. Через решетчатые крышки лифтов мы могли видеть далеко наверху маленький кружок света, указывающий выход из шахты. Светлое пятно становилось все больше и больше, пока не превратилось в отчетливый круг; перед нашими глазами замелькали кирпичные крепления устья шахты. И затем – это был момент сумасшедшей радости и благодарности – мы выпрыгнули из стальной темницы и ступили снова на зеленую поверхность луга.
Мы поспели как раз вовремя. Не успели мы отойти и тридцати шагов от шахты, как там, глубоко внизу, мой острый гарпун вонзился в обнаженное, усеянное чувствительными нервными окончаниями мясо старушки Земли, и наступил момент великого эксперимента.
Что произошло? Ни Мэлон, ни я не были в состоянии сказать, потому что словно порыв циклона сшиб нас обоих с ног и покатил по траве, как ветер гонит сухие листья. В тот же момент наш слух был поражен самым отчаянным воплем, какой только слышало ухо человека.
Кто из тысяч присутствовавших сумел бы точно описать этот ужасный, потрясающий вой? Это был вой, где боль, гнев, угроза и оскорбленное величие планеты смешались в один страшный долгий крик. Целую минуту стоял этот вой тысячи сирен, соединенных в одну, парализуя массы зрителей свирепой угрозой; затем он разнесся в тихом летнем воздухе, отразился эхом по всему южному берегу и даже перелетел через Ла-Манш и достиг Франции. Ни один звук в истории человечества не мог сравниться с воплем раненой планеты.
Оглушенные, полуразбитые, мы с Мэлоном ощутили и удар, и страшный звук, но только из рассказов других свидетелей происшедшего узнали подробности невероятного зрелища.
Первыми из недр земли вылетели клетки лифтов. Другие машины, помещенные в нишах стен шахты, избегли их участи, но массивные полы лифтов приняли на себя всю силу удара воздушного течения снизу вверх. Если в стеклянную трубку заложить несколько шариков и дунуть, они вылетят друг за другом с интервалами, каждый отдельно. Так же и четырнадцать клеток лифтов одна за другой взлетали над шахтой и описывали величественные дуги; один из лифтов был заброшен в море недалеко от набережной Уортинга, другой упал в поле близ Чичестера. Зрители клялись потом, что никогда не видели ничего более замечательного, чем это зрелище: четырнадцать лифтов, неторопливо плывущие в небесной лазури.
Потом забил гейзер. Это был огромный фонтан скверной, тягучей, как патока, жидкости плотности смолы, взлетевший в вышину на две тысячи футов. Аэроплан-наблюдатель, парящий над полем, был сбит этим фонтаном, совершил вынужденный спуск, и летчик вместе с машиной зарылись в потоки вонючей грязи. Противная жидкость, обладающая невыносимо жгучим запахом, являлась, по-видимому, тем, что заменяет кровь для земного организма, или, как утверждает Челленджер и в чем его поддерживает Берлинская академия, – защитной секрецией (аналогичной вонючим выделениям каракатицы), которой природа снабдила старуху-планету для защиты от наглых челленджеров.
Сам виновник торжества, восседавший на трибуне на холме, избежал всяких неприятностей, тогда как несчастные представители прессы, находясь прямо под обстрелом вонючего фонтана, мгновенно пришли в такой вид, что ни один из них в течение нескольких недель не был в состоянии появиться в приличном обществе. Вонючий дождь относился ветром к югу и падал на толпу, так долго и терпеливо ожидающую на холмах великого момента. Несчастных случаев не было. Ни одно жилище не пострадало, но многие дома пропахли этой отвратительной жидкостью и долго еще сохраняли «аромат» в воспоминание о великом опыте Челленджера.
Потом рана стала затягиваться. Земля с огромной быстротой стала штопать челленджерову прореху. С долгим, протяжным кряхтением стали сходиться стены шахты, и из глубины доносился ритмичный шум. Затем стали колебаться и дрожать, пока с грохотом не развалились, кирпичные постройки, наконец, стены сошлись, по земле прошло колебание, как при землетрясении, колыхнуло холмы – и над тем местом, где была шахта, выпятился бугор футов в пятьдесят высотой, а на нем пирамидой торчали обломки железных ферм и башен.
Опыт профессора Челленджера был не только окончен, но и навсегда скрыт от человеческих взоров. Если бы не обелиск, воздвигнутый всеми научными обществами мира, потомки никогда бы не поверили, что этот опыт был на самом деле…
* * *
Затем настал апофеоз. Долгое время после этого поразительного явления по лугу пробегал лишь тихий шепот; зрители приходили в себя, старались собрать мысли, осознать, что произошло, как и почему. Потом их обуяло преклонение перед человеческим гением, добравшимся до скрытых веками тайн природы и разгадавшим их. Повинуясь непреодолимому импульсу, все, как один, обратились к Челленджеру. Со всех концов луга раздались крики восторга, и с вершины своего холмика он наблюдал море лиц и приветственное колыхание платков.
Теперь, оглядываясь на прошлое, я вижу Челленджера еще лучше, чем тогда. Он поднялся с закрытыми глазами, с улыбкой гордости и удовлетворения, левой рукой упершись в бок, правую заложив за борт фрака. Конечно, эта поза его будет увековечена; я слышал щелканье затворов фотографических камер, точно щелканье мячей на крокетной площадке. Июньское золотое солнце освещало его, когда он торжественно повернулся и отвесил поклон на все четыре стороны. Челленджер – сверхученый, Челленджер – архипионер, Челленджер – первый из всех людей, о существовании которого узнала Земля!
* * *
Несколько слов в качестве эпилога. Всем, конечно, хорошо известно, что эффект опыта Челленджера отразился во всем мире. Правда, ни в одном пункте раненая планета не испустила такого вопля, как в месте ранения, но она с достаточной убедительностью доказала своим поведением в прочих местах мира, что представляет собой единый организм. Через каждую отдушину, через каждый вулкан выла она, выражая свое негодование. Гекла[40] кричала так, что исландцы боялись извержения. Везувий усиленно дымился. Этна выплюнула большое количество лавы, и иск в полмиллиона лир за убытки был вчинен против Челленджера в итальянских судах владельцами пострадавших виноградников. Даже в Мексике и в горных цепях Центральной Америки обнаружились признаки активной вулканической деятельности, а вопли Стромболи[41] оглушили всю восточную часть Средиземного моря.
До сих пор пределом человеческого чванства было заставить говорить о себе весь мир.
А заставить весь мир кричать о себе – это привилегия одного Челленджера!