То, что дети нашей эмиграции в массе своей очень скоро по приезде теряют русский язык — истина, которую нет нужды доказывать. Социологи даже статистические цифры на этот счёт неоднократно публиковали. Да что там статистика! Любая бабушка вам расскажет, как неохотно её внучка объясняется с ней по-русски и какой ломаный язык у её внука. А в некоторых семьях контакты между старшими и младшими рвутся на языковом уровне полностью. Почему-то у живущих рядом со мной испанцев ничего подобного не происходит, а у нас вот так….

Я сделал несколько попыток понять позицию российских родителей касательно языка своих потомков. Спрашивал, не хотят ли они, чтобы в первые год-два по приезде их дети учились бы в русскоязычных классах, чтобы не отставать от коренных американцев в школьных предметах. Интересовался, читают ли они своим малышам русские книжки? Сохраняется ли язык оставленной родины в семейном общении? Большинство опрошенных пап и мам высказались в том смысле, что сохранять русский язык, живя в Америке — блажь. Дедушки и бабушки пусть читают русские газеты и слушают русское радио, поскольку им ничего другого не остаётся. А молодым — зачем он нужен? Им ведь карьеру предстоит делать американскую, а не русскую. Да и кому вообще в Америке надобен русский язык?

Я не учитель жизни и не мое дело наставлять взрослых людей, как им вести себя в своей собственной семье. Хочу лишь рассказать о нескольких встречах с теми россиянами, для которых русский язык вот уже много десятков лет остаётся неизменной ценностью. Они нашли ему применение в Соединённых Штатах. И неплохое. В основном, это люди "первой" и "второй" эмиграции, их дети и внуки. Беседы с ними убедили меня в том, что кое-какую ценность русский язык в Америке всё-таки представляет….

С переводчиком Президента Соединённых Штатов мы встретились в Вашингтоне. Мой собеседник оказался личным переводчиком Клинтона. И не только Клинтона. За годы службы в Госдепартаменте (Министерство иностранных дел США) Дмитрий Михайлович Заречняк переводил с английского на русский речи и беседы многих Президентов и Вице-президентов, Государственных секретарей и сенаторов. "Перевод с русского на английский и наоборот — не просто моя профессия, — говорит он, — это моя жизнь." И действительно, проведя в обществе Дмитрия Михайловича два с половиной часа, я убедился, насколько горячо захвачен своим делом этот русский человек.

Дитя первой послереволюционной эмиграции, он родился в Чехословакии и ребёнком привезён был в Америку. Семейным языком дедушки и бабушки, отца и матери все эти годы оставался русский. Страстные антикоммунисты, они вместе с тем чтили всё связанное с культурой России. Мать Дмитрия получила в Америке докторскую степень за исследование творчества А.Чехова. Отец стал университетским профессором, специалистом по русской лингвистике. "Наш дом был буквально наводнён русскими книгами, — вспоминает Дмитрий. — Я с детства читал классиков взахлёб. "Окончив школу, юный Заречняк избрал было в качестве будущей профессии математику, но очень скоро разочаровался и перешёл на филологический факультет университета. Он считает, что от математики его уберегли два прочитанных за те годы романа: "Преступление и наказание" и "Анна Каренина". Филолога из него, правда, не вышло. Зато по счастливому обстоятельству, в 1971 году, когда начали улучшаться советско-американские отношения, Дмитрий получил работу в Госдепартаменте переводчиком. И вскоре понял — это как раз то, что ему надо.

В Россию попал он первый раз в 1971-м, когда ему было 26 лет. Сопровождал американскую делегацию, ехавшую обсуждать проблемы космических полётов. Из-за различия московского и вашингтонского времени проснулся ночью, не мог уснуть и на рассвете вышел из гостиницы. Оказался на Красной площади. С удивлением увидел, что в этот ранний час люди куда-то бегут. Оказывается, с четырёх до семи утра здесь выстраивается очередь в мавзолей Ленина. После семи милиция в очередь уже не допускает. Дмитрия, как иностранца, всё-таки впустили. Это вызвало негодование в толпе опоздавших. "Пустите меня, — кричала одна женщина. — Там впереди мой муж стоит! Я советская гражданка, а меня не пускают! Почему этих поганых иностранцев пускают, а нас — нет?!" "Как ни странно, — вспоминает сегодня Дмитрий, — но эти грубые выкрики меня не обидели, а наоборот, растрогали. Я был счастлив, что я в Москве, вокруг звучит русская речь, стоят русские люди. Расчувствовался так, что даже слезу уронил…". Это гордое ощущение своей русскости навещало его и потом. Но сегодня, после почти четверти века постоянных контактов с российской публикой, эмоции такого рода несколько поутихли. Для этого есть достаточно причин.

Профессия переводчика, пребывающего в государственных "верхах”, — своеобразная, длящаяся всю жизнь школа. Изучать приходится не столько язык (с языком, как русским, так и английским, у него проблем нет), сколько особенности двух на редкость несхожих национальных характеров. Американская и русская реакция на слово, жест, шутку поразительно различны. Российская реакция, как заметил за эти годы Дмитрий, в значительной степени отражает засевший в душу, порой даже не осознанный страх. Именно он, страх, постоянно заставляет советских граждан хитрить, вертеться, лгать и умалчивать. После четвертьвековой службы и не менее двухсот поездок в Россию переводчик из Вашингтона эту особенность своих единокровных улавливает безошибочно.

Один из первых уроков такого рода Заречняк получил в самом начале своей карьеры. Осенью 1971 года было объявлено, что весной следующего года Президент США (Никсон) впервые после окончания Второй мировой войны отправится с визитом в Советский союз. Советник Президента по национальной безопасности Киссинджер в те же дни случайно познакомился с Евгением Евтушенко. Он решил, что советский поэт может подсказать Президенту, как произвести положительное впечатление на кремлёвцев, а также на российскую интеллигенцию. Были назначены дата и час встречи Никсона и Евтушенко. Дмитрия вызвали переводить. Они с Евтушенко пришли в Белый дом несколько раньше срока. Разговорились. "Где вы работаете?" — спросил поэт. "В Госдепертаменте", — ответил переводчик. "А в посольстве Советского союза не работаете?" "Это было бы трудно совместить”, — пошутил Дмитрий. Он понял: поэт побаивается встретить в переводчике двойного агента.

Вошёл Никсон, и Евтушенко с ходу начал разъяснять ему, как себя вести в Кремле, как и чем можно расположить к себе российскую интеллигенцию. Он пытался изобразить из себя политического оппозиционера, критиковал Брежнева и его окружение. "Беседа продолжалась час, — вспоминает Дмитрий. — Меня, откровенно говоря, речи российского гостя удивили. Президент слушал внимательно, но вопросов почти не задавал. Поблагодарил, и мы разошлись. На прощание, однако, Евтушенко произнёс ещё одну фразу, которую я помню дословно и не забуду до конца своих дней. "Дима, если вы работаете на КГБ, то знайте: всё то, что я говорил — это на благо Родины." Слово "родина” произнёс он явно с большой буквы".

Очевидно, "заботой о благе родины" руководствовался и посетивший Америку министр здравоохранения СССР Борис Петровский. "Я сопровождал его в поездках, переводил его выступления, — рассказывает Дмитрий. — Многое из того, что он рассказывал американским слушателям, для меня было сомнительным. Но однажды он попросту соврал. Это было в резервации индейцев племени Наваху. Министра спросили, играют ли женщины сколько-нибудь заметную роль в советской медицине. Петровский стал подробно объяснять, что женщин-врачей на его родине значительно больше, чем мужчин. И это происходит потому, что в Советском союзе женщина имеет особенно широкие возможности избирать себе профессию по вкусу. "А на руководящих медицинских постах сохраняется такая же пропорция?" — спросил другой слушатель. "О, да, конечно!", — воскликнул министр." Заречняк уже неплохо к этому времени знал детали советской жизни и понял, что министр врет. Переводить враньё — занятие не самое приятное, но у переводчика другого выхода нет…

Советский страшок явственно вылез и в разговорах американского переводчика с известными советскими поэтами Наровчатовым и Лукониным. Эти двое в обществе переводчицы Фриды Лурье прибыли в Соединённые штаты в начале 70-х в порядке "культурного обмена”. Дмитрий целый месяц возил их по стране, переводил во время встреч с американцами. За это время переводчик и русские стихотворцы сблизились и даже подружились. Поэты любили выпить. Особенно Наровчатов. Когда вернулись в Вашингтон, Наровчатов на прощанье хватил лишнего и в присутствии остальных соотечественников пустился в откровенность: "Слушай, Дима, мы тебя полюбили, мы тебе доверяем…. Я тебе признаюсь: когда мы выезжали из Москвы, нам в ЦК сказали……". Договорить фразу до конца Наровчатов не успел, Луконин и Лурье с расширившимися от ужаса глазами кинулись к нему и только что не заткнули ему рот. "Я сделал вид, что ничего в этой сцене не понял, — смеется Заречняк, — но эти "интеллектуалы", судя по всему, уехали домой изрядно напуганными. Ещё бы, чуть не проболтались…".

В разные годы Дмитрий переводил для Никсона, Картера, Рейгана, Буша, Клинтона. Президенты, по его словам, по отношению к нему проявляли себя, как правило, людьми корректными. Одни запоминали имя переводчика, другие нет, но это его мало беспокоило. Интереснее было наблюдать их, так сказать, личностный облик. Рейган был человеком чётких взглядов. Коммунизм, права человека, вера в Бога были для него не пустыми понятиями. То, во что он верил — он верил, что не любил — то не любил. Он не позволял себе отказываться от своих принципов ради сиюминутных политических выгод. Но в советско-американских отношениях гораздо лучше Рейгана разбирался Буш. По-разному относились Президенты и к текстам своих выступлений, которые им готовили специалисты. Рейган читал речи по заранее составленным текстам, ничего в них не меняя. Клинтон, наоборот, имеет обыкновение менять текст своих выступлений. Он продолжает заниматься поправками до последней минуты. Для переводчика такая манера создаёт повышенное напряжённость. Если текст заготовлен заранее, переводчик имеет время и возможность его отшлифовать, сделать в переводе более гладким и даже более красивым. За минуту до выступления такую работу уже не сделаешь.

Мой собеседник не скрывает: быть переводчиком на таких "высотах" — дело непростое. Переводчик Президента постоянно испытывает на своей работе напряжение и даже волнение. Да и как не волноваться, если очередная встреча Президента с высокими гостями происходит на лужайке Белого дома под надзором множества телевизионных камер, и твой перевод слышат миллионы людей во всём мире? Элемент напряжённости возникает и от мысли, что ты призван способствовать беседе политически чрезвычайно важной. Такой, например, была встреча Рейгана с Горбачевым в Женеве, первая встреча руководителей двух великих держав после почти двадцатилетнего перерыва. "Вечером перед этой встречей, ложась спать, я горячо молил Господа, чтобы он простил меня, если завтра я допущу какую-нибудь ошибку, — вспоминает Дмитрий. — Слава Богу, никаких ошибок в тот день не случилось".

Но, хоть и не часто, такие непредвиденные неприятности в работе высококвалифицированного переводчика происходят. Так случилось, когда с группой американских сенаторов Заречняк отправился в Ленинград на открытие памятника жертвам блокады. Глава американской делегации в своей речи использовал слово GRAVE, что означает общая могила. Дмитрий же по созвучию перевёл это английское слово как ГРОБ. "Какой гроб?! — возмущёно заорал ленинградский партийный вождь товарищ Романов. — Там никаких гробов нет!" Он был прав. Пришлось извиняться.

От точности перевода речи высокопоставленных персон зависит многое, даже взаимоотношения держав между собой. Готовясь к переводу первой примирительной речи Рейгана и Горбачева, Дмитрий обратил внимание на то, что американский Президент в фразе о взаимоотношениях США и СССР использовал слово ADVERSARY, означающее ВРАГ, СОПЕРНИК, ПРОТИВНИК. Звучало это слово в контексте речи слишком резко, с вызовом. Но в то же время термином этим можно воспользоваться, говоря о двух шахматистах, ведущих борьбу на шахматной доске. В последний момент, размышляя над текстом, который ему вот-вот предстояло перевести, Дмитрий нашёл подходящий аналог слову ADVERSARY. Он перевёл его как КОНКУРЕНТЫ. Такой перевод сохранял подлинность текста и в то же время смягчал его. Позднее Заречняк прочитал в газете статью американского корреспондента, который в Москве слушал выступление Рейгана по телевиденью. Рядом с ним находился советский гражданин, знающий английский. Корреспондент был не на шутку встревожен, услышав из уст Рейгана слово ADVERSARY. Но в следующую секунду переводчик, передавший этот термин, как "конкурент”, успокоил его.

Да, переводчику постоянно приходится крутить мозгами, чтобы случаем не внести недоразумение или непонимание в разговоры высокопоставленных лиц. Проблемы возникают подчас почти неразрешимые. Как известно, в английском языке нет принятого в русском разделения на ВЫ и ТЫ. Оба слова сливаются у американцев в достаточно деликатное YOU. Но вот, переводя идущую по телефону беседу Клинтона и Ельцина, Дмитрий заметил, что Президент США называет своего собеседника просто "Борис", как бы приглашая перейти на "ты". Как переводить? Поддержать эту доброжелательную тенденцию американца или сохранить полагающуюся в таких случаях деликатность и нейтральность? Владеющий русским языком советник Президента Таубет посоветовал переводчику впредь подчёркивать близость двух президентов и переводить так, будто оба говорят друг другу "ты”.

Трудности, возникающие перед переводчиком "в верхах", непредсказуемы. В 1985 году группа, состоявшая из восьми американских сенаторов, прибыла в Москву для встречи с Горбачевым. Сенаторы поочерёдно выступали перед московским вождём. Дмитрий записывал их речи (у него своя система записей, в которой основные мысли говорящего излагаются краткими и чёткими символами), потом начал переводить. "Гляжу на Горбачева, он на меня. И вдруг перебивает: "Вы откуда родом?" Я остановился, не знаю, что делать, продолжать ли перевод или вступать в беседу с Михаилом Сергеевичем на постороннюю тему. Меня выручил советский переводчик Суходрев, он ответил, что мой отец уроженец Закарпатья. Горбачев, будто позабыв, что нас слушают сенаторы, начал вспоминать, что вот во время войны в тех местах погиб его отец. И ещё, ещё…. В конце концов я перестал реагировать на его воспоминания и вернулся к переводу сенаторских речей. Горбачев не обиделся. Более того, десять лет спустя, в конце 1995-го на встрече, где присутствовали Буш, Рейган, Горбачев и Миттеран, Михаил Сергеевич проявил к переводчику Заречняку подчёркнутое внимание, даже имя его вспомнил.

О русских коллегах Дмитрий говорит тепло. Их профессиональный уровень считает очень высоким. Особенно восхищает его переводчик Суходрев, который переводил кремлёвских вождей чуть ли не с хрущёвских времён. В Лондоне говорит Суходрев с британским акцентом, в Вашингтоне с американским. Он и по-человечески дружелюбен. Таков же, по мнению Дмитрия, и сменивший Суходрева Павел Пащенко. Симпатии моего собеседника к российским коллегам связаны ещё с тем, что в России ошибки людей этой профессии вызывают значительно более резкую реакцию начальства, чем в Америке. "Им труднее живётся, чем нам,” — говорит Заречняк. Он вспоминает в этой связи эпизод, возникший в Вене ещё в брежневские времена. Один сотрудник, переводя на английский язык речь советского крупного чиновника Замятина, допустил несколько оговорок. Ему тут же прилюдно начальство сделало выговор. На следующий день, встретив коллегу, Дмитрий выразил ему по этому поводу сочувствие. Русский махнул рукой: "Спасибо, пока всё в порядке. Я утром встал, выпил кофе, сижу жду. Но нет, никто арестовывать меня не пришёл. А это уже неплохо…".

Положение американского переводчика по сравнению с российским действительно выглядит намного более устойчивым, но завидовать ему не стоит. Трудовая жизнь Дмитрия Михайловича, при всём его высоком положении, отнюдь не легка. Он не любит жаловаться, но в его рассказе несколько раз мелькало упоминание о физической усталости и ночах без сна. Из-за разницы во времени ему многократно приходилось начинать рабочий день в Москве, проспав всего три-четыре часа. Нелегки и самолётные метания через океан. Дмитрий полушутя даже заметил, что постоянные перелёты эти — причина ранней седины в его бороде. Да и сам процесс перевода, длящийся подчас часами, выматывает силы. И хотя рабочий день Заречняка заканчивается официально в пять вечера, в служебном кабинете приходится то и дело задерживаться значительно позже. Так, перед началом войны в Персидском заливе, Горбачев в надежде уговорить американского Президента закончить конфликт мирно, принялся звонить в Белый дом среди ночи.

Случается, служебные звонки донимают Заречняка и в его собственной квартире. Так было, когда на советском корабле, плывшем по Тихому океану вблизи американских берегов, не смогла разродиться пассажирка. Капитан корабля через военных вступил в радиоконтакт с Государственным департаментом в Вашингтоне. На восточном побережье уже наступила полночь. Русская и американская стороны долго не могли понять друг друга. Тогда подняли с постели Заречняка и Дмитрий объяснил капитану, что именно следует делать, когда с берега прилетит госпитальный вертолёт и опустит на палубу сетку, в которую надлежит поместить несчастную роженицу. Вмешательство переводчика позволило обеим сторонам разрешить возникшую проблему наилучшим образом.

Завершая беседу, я спросил, радует ли Дмитрия его известность. Ведь его постоянно видят на телевизионных экранах миллионы людей в России и Америке. "Я люблю свою работу, — ответил он, — люблю создавать мост между людьми любого социального и политического уровня. Лучше всего работается, когда меня вообще не замечают. И в том числе те, кого я в этот момент перевожу. Я счастлив, когда удаётся создать атмосферу, при которой люди, думающие и говорящие на разных языках, забывают о своём различии и ведут беседу, не замечая присутствия переводчика. Вот это и есть мой идеал. А телевизионная и газетная известность меня не интересуют. По характеру своему я предпочитаю оставаться незаметным".

Заречняк лишь один из множества наших соотечественников в Америке, кому хорошее знание русского языка (и одновременно английского) помогло обрести весьма солидную профессию. Таких в стране сотни, если не тысячи. Чтобы представить себе общую картину изучения и использования русского в Соединённых Штатах, я обратился за разъяснением к профессорам Надежде Алексеевне Жернаковой (штат Нью Йорк) и Степану Петровичу Судакову (Вашингтон). Преподавание русского — их профессия, которой каждый из них посвятил более двадцати лет. И вот что они рассказали.

"Университеты — не единственный тип учебного заведения, где изучают русский, — сообщил Судаков. — Свои языковые школы имеет и Государственный департамент США и ряд других министерств. В одной из таких школ готовят, в частности, членов "Корпуса мира”. Речь идёт о людях, которые из соображений нравственного порядка готовы отправиться в страны с отсталой экономикой, чтобы помочь тамошнему населению поднять его сельское хозяйство, улучшить преподавание в школах и т. д. Сейчас всё больше членов "Корпуса мира" готовы ехать помогать России и бывшим советским республикам. Но особенно важную роль в массовом изучении языка России играет, по словам профессора Судакова, военная школа иностранных языков в Монтерее (Калифорния). В годы "холодной войны" там готовили военных "слухачей”, тех, кто должен был подслушивать переговоры военных лётчиков и связистов. Сейчас, когда военная и политическая напряжённость между двумя великими державами сошла на нет, школа в Монтерее продолжает обучать американских солдат русскому языку, но уже для других целей. Теперешние выпускники школы обязаны не только слышать и понимать русскую речь, но и говорить.

Русскоязычные представители постоянно приезжают ныне в Соединённые Штаты, чтобы обсудить такие вопросы, как, например, организация наёмной армии. На территории бывшего СССР серьёзно обсуждается идея превращения армии призывной в армию вольнонаёмную, подобную американской. Представители России приезжают также перенять у американцев их систему службы в армии духовных лиц: пасторов, священников. В бывшей коммунистической антирелигиозной стране уже не прочь ввести в полках вместо комиссаров деятелей церкви. Есть и другие проблемы, для обсуждения которых американским военным необходимо изрядное число русскоговорящих специалистов. В частности, нужны инспекторы, которые посещают атомные городки России в связи с уничтожением там атомных боеголовок. Учат в Монтерее весьма активно: занятия в течение года идут по шесть часов в день. Но, по мнению профессора Судакова, главное следствие монтерейского обучения проявляет себя значительно позже, после того, как отслужившие в армии молодые люди возвращаются домой. Им приходится тогда решать, какую именно профессию избрать и какое получить высшее образование. "И вот тут-то, — говорит профессор Судаков, — многие из них вспоминают о своём полученном в прошлом курсе русского языка и избирают университет, где можно получить уже серьёзное знание русского. Это довольно распространённый вариант. В результате на сегодня половина профессоров русского языка в Америке — это те самые люди, что в юности окончили школу в Монтерее.

Как видим, пульс русскоязычной жизни в Америке бьётся значительно живее, чем может показаться с первого взгляда. Надежда Алексеевна Жернакова рассказывает о всеамериканских профессиональных объединениях учёных славистов и преподавателей. Их несколько. Языковеды и литературоведы входят в Американскую ассоциацию учителей славянских и восточно-европейских языков (AATSEEL). Другое, значительно более крупное по числу членов, объединение известно как Американская организация исследователей в области славистики (AAASS). Она собрала под свою "крышу" не только знатоков русской литературы и языка, но также специалистов в области российской истории, экономики, философии. Ежегодно в ноябре на конференцию AAASS съезжаются сотни специалистов.

Но ближе всего Надежде Алексеевне то объединение, которое она, как Председатель или Президент, возглавляет вот уже четырнадцать лет. "Русская академическая группа США” невелика, в ней всего лишь 130 членов. Но эти магистры и доктора наук — люди, как правило, весьма просвещённые и в своём деле опытные. Они имеют опубликованные исследования и немалый стаж преподавания в университетах. Основная цель "Академической группы", возникшей в 1948 году — помочь учёным-славистам Америки в их научных исканиях, в издании их трудов, в поддержании постоянных профессиональных контактов. Для этого служат ежегодные симпозиумы, а также издание весьма солидного по толщине и содержанию ежегодника "Записки русской Академической группы США”.

Рождение и уже более чем полувековая жизнь "Академической группы" говорит о многом. Некоторые члены её получили образование ещё в Европе, а кое-кто и в СССР. Среди них немало серьёзных учёных, выброшенных с родины войной. Говоря о своей судьбе, эти люди могли бы с полным правом повторить стишок, принадлежавший перу поэта-сибиряка, жившего в Китае и умершего в Бразилии Валерия Перелешина:

Но при всём неблагополучии их жизни люди эти, добравшись до Америки, нашли в себе силы разыскать друг друга, объединиться, найти аудитории для своих выступлений и издания, в которых стали публиковаться. Всё это сделало их в конце концов частью американской науки и культуры, частью вполне уважаемой. Президентами этой организации в разные годы были такие заметные личности, как бывший ректор Киевского университета философ Е. В. Спекторский, бывший ректор Московского университета зоолог М. Н. Новиков, бывший проректор Петроградского университета правовед А. А. Боголепов. Все эти "бывшие" нашли своё достойное место в Америке, став преподавателями наиболее известных университетов. Их неотделимость от русского языка и культуры нашла отражение в 26 томах "Записок". Листаешь эти выпущенные в Америке по-русски 400-500-страничные издания и диву даёшься, насколько авторы статей, воспоминаний, литературных анализов сохранили свою русскость, преданность своим корням. "Записки” — подлинная энциклопедия русской литературы и культуры. Ряд томов посвящены творчеству классиков от Пушкина до Ахматовой, другие — русской религиозной и философской мысли, русскому искусству. Последние по времени тома посвящены творчеству писателей-эмигрантов, публиковавших свои произведения в Париже, Харбине, Америке и даже Бразилии и Аргентине. "К сожалению, — говорит профессор Жернакова, — в наших ежегодниках очень мало материалов, представленных эмигрантами так называемой "третьей волны". Между тем, среди них немало серьёзных и заметных своими трудами славистов-преподавателей, которых мы были бы рады видеть в составе "Академической группы" и в качестве авторов. Но, увы, интереса к единению с нами эти люди не проявляют. Между тем, мы — эмигранты "первой и второй волн" — племя уходящее, хотелось бы видеть в рядах Академической группы тех, кто продолжит наше дело".

Надежда Алексеевна с удовлетворением отмечает, однако, что интерес к её группе и к "Запискам" постоянно возрастает в нынешней России. Тамошние библиотеки приобретают подборки изданных в Америке томов, а некоторые авторы-учёные Москвы и Петербурга начали присылать в ежегодник свои труды. Надежда Алексеевна признаётся, что выпускать "Записки" нелегко и недёшево. Публикация 500 экземпляров обходится её организации в 10000 долларов. Подготовка новых томов тем не менее продолжается. "Прекращать это издание в наши планы не входит." Пока финансовый фундамент "Записок" достаточно прочен. Его поддерживают членские взносы и многолетние пожертвования двух русских фондов. Председатель "Академической группы" верит, что доброе дело, которым занимается она и её коллеги — поддержка русской культуры в изгнании (или, если хотите, в послании) — продолжится впредь и привлечёт к себе новые поколения людей, неравнодушных ко всему русскому.

Как исследователь, профессор Жернакова более всего интересуется творчеством писателей XIX века. В частности, несколько её работ посвящены Достоевскому. В Америке, как я заметил, наибольшее внимание литературоведов-славистов привлекает именно эта фигура. Но оказывается, Достоевский — любимый объект исследования не только в Соединённых Штатах. На международной конференции, проходившей летом 1955 года в Австрии зд пять дней было прочитано… 120 докладов о творчестве Достоевского.

Мой вашингтонский собеседник Степан Петрович Судаков — один из самых давних и, может быть, самых страстных знатоков и учителей русского в этой стране. Его сегодняшняя работа требует особой строгости и ответственности. Ему, в частности, поручено контролировать группу американских майоров и подполковников, которые круглосуточно дежурят на так называемой "горячей линии" — на линии факсов, соединяющих Президента США с Президентом Российской Федерации. Переговоры между главами двух великих держав при переводе не должны быть затуманены ни одним неточным словом или предложением. Вот об этом и печётся Степан Судаков. Биография этого языковеда и языкознавца высшей категории необычна. Ещё до большевистского переворота 1917 года семья его оказалась в Китае. Отец-врач служил в Российском посольстве. Степан родился в Пекине. В детстве с приятелями во дворе общался по-китайски, но в доме мать, отец, бабушка и няня общались только по-русски. Когда подрос, мать стала учить его французскому языку, а отец — английскому. Одновременно несколько лет к мальчику ежедневно приходил учитель русского языка и литературы. Со всеми этими языковыми богатствами юный Судаков прибыл в 1938 году в Америку. Делал попытки получить высшее техническое образование и инженерную профессию, но интерес к языкам взял в конце концов верх. Двадцать два года Судаков профессорствовал в университете. Но, уйдя в отставку, не бросил любимое дело: надзирает ныне над теми, кто работает на "горячей линии” Москва-Вашингтон.

Вторая моя собеседница Надежда Алексеевна Жернакова тоже родилась за пределами России. Родители её бежали от большевиков в Бельгию. Но и брюссельское происхождение не помешало Надежде Жернаковой великолепно сохранить язык предков. Причина та же, что и у Судакова: в доме дети слышали всегда русскую речь, им не разрешалось в разговорах с близкими переходить' на иностранные языки. Надежда Алексеевна благодарна своей семье за проявленную строгость. Должность университетского профессора и достойное положение председателя научного сообщества обрела она прежде всего благодаря сохранению в семье родного языка.

Я мог бы рассказать ещё о многих и многих русских семьях в Америке, которые, сохранив язык предков, тем самым расширили свои возможности в этой стране. Такая перспектива сохраняется и сегодня. Об этом убеждённо говорит Степан Судаков: "Если в прошлом выпускники военно-языковой школы в Монтерее, отслужив, становились университетскими преподавателями, то в ближайшем будущем я предвижу новый вариант. Выпускники Монтерея, завершив военную службу, пойдут в университеты постигать теперь уже бизнес. Это даст Америке новый поток предпринимателей высокого класса. Бизнесмены со знанием русского сумеют послужить не только себе, но и торгово-промышленным отношениям двух наших держав".

То, что говорит профессор Судаков, относится прежде всего к урождённым англоязычным американцам. Дополнительное знание русского их, несомненно, обогатит. Но детям российских эмигрантов достигнуть того же, а может быть, и большего успеха, ещё легче. Для этого надо лишь не терять того, что является их будущим богатством — русский язык.

ПОСТ СКРИПТУМ. Когда очерк был уже завершен, мне в руки попалась книга американского исследователя Ричарда Брехта "Русский язык в Америке". Изданная Научным центром иностранных языков при Университете Джонса Хопкинса, она вышла в 1995 году. И вот что, в частности, удалось из неё узнать.

— Курс русского языка читается в 552-х университетах и колледжах Соединённых Штатов. К сожалению, студентов, берущих этот курс, сегодня мало — всего 1500 человек.

— В 290 университетах и колледжах идёт подготовка специалистов, желающих получить учёную степень по славистике, истории России, лингвистике и русской литературе.

— В школах страны русский язык изучают 16000 юных американцев.

— Хотя в разные годы интерес к русскому языку менялся, но и сегодня русскоязычные специалисты используются в десяти министерствах и других государственных учреждениях США. Спрос на такого рода двуязычных специалистов имеется и во многих частных компаниях, ведущих деловые отношения с Россией и её бывшими республиками.