Когда в Америке беседуешь с российскими эмигрантами в возрасте 45–55 лет, то в разговоре почти неизбежно всплывают два клише. Одно произносится с чувством гордости: "Мы эмигрировали ради наших детей." Второе произносится, как правило, с обидой: "А дети тут почему-то отдалились от нас; живут своей собственной чуждой нам жизнью." Речь обычно идёт о юношах и девушках в возрасте 17–19 лет, о тех, что за годы, проведённые в Америке, оторвались от детства, но и взрослыми не стали. Во всяком случае, родители взрослыми их не считают. Я пытался дознаться у обиженных пап и мам, что именно в поведении детей их не устраивает, но чёткого ответа не получил. Попробовал потолковать на ту же тему с молодёжью, но юноши и девушки откровенничать с пожилым журналистом не стали: кто его знает, неизвестно, что ещё он там напишет, этот старик…. В конце концов мне посоветовали разыскать Ирочку, студентку одного из ньюйоркских университетов.

Ире девятнадцать. Миловидная, умненькая девушка из интеллигентной семьи. Отец, кинематографист, завёл контакты с американскими коллегами и шесть лет назад приехал в Штаты по делам. Привёз с собой семью, надеясь поразвлечь жену и дочь, показать им страну, о которой так много и восторженно говорили в те годы дома. Беседа наша с Ирой получилась на редкость откровенной. И лишь в конце двухчасового разговора я понял, почему девушка одарила меня такой степенью открытости. Но об этом — ниже.

— Какой ты видишь себя в 13 лет, в год, когда семья отправилась за океан?

— Вижу маленькую, пухленькую, балованную девочку, убеждённую в том, что она всё знает и понимает. Я была общительной, весёлой, никогда не чувствовала себя одинокой. Рисовала, участвовала в школьных спектаклях, викторинах. В школе занималась только тем, что мне нравилось: литературой, английским, историей. По остальным предметам — двойки. В те годы — в 1990 и 1991 — жить в России было очень интересно. Тогда все обсуждали события, связанные с первым съездом депутатов. Я тоже лезла в политические разговоры. Но были и другие интересы: начались встречи с мальчиками. Я была очень влюбчивой, симпатии мои постоянно менялись. Одно время увлеклась парнем, который был старше меня на три года. Я от него, как тогда говорили, сильно тащилась. Он кокетничал со мной, называл меня "бутузиком". Я не понимала смысла этого слова, когда поняла — обиделась. Хотя теперь вижу, я действительно в том возрасте была лишь бутузиком. Влюбилась в другого. Этот откликнулся. Даже подлавливал меня в лифте, пытался поцеловать. Я тоже этого хотела, но не давалась. Стеснялась….

— С родителями по этому поводу конфликты не возникали?

— С мамой мы были всегда очень близки. Она сочувствовала моим девчоночьим переживаниям. Папа от этих моих чувств был далёк. Конфликты с ним возникали по другим причинам, из-за моего скверного характера: папа говорил, что я эгоистка, лентяйка, хамка. Боюсь, что он был прав….

— Национальные проблемы возникали в твоей прошлой российской жизни?

— Я всегда знала, что я — еврейка. Вспоминается такой эпизод. Знакомая иностранка подарила мне серебряный могендовид. Я охотно повесила на шею эту звёздочку, пришла с ней в школу. За мной стали бегать мальчишки из старших классов. Моя подруга спросила их: "Что вы бегаете за ней, она вам нравится?" — "Нет, говорят, но она жидовка." Я восприняла этот эпизод как удар. А мама, узнав про это, и вовсе расстроилась. Очевидно, именно тогда она задумалась о необходимости вывезти меня из России.

— Папа тоже считал, что следует эмигрировать?

— Нет. Он был страстно увлечён своей профессией кинематографиста. А состояться в этом качестве мог только на родине. Поездку в Штаты с мамой и со мной он рассматривал только как развлечение для нас.

А что ты сама в свои 13 лет думала о предстоящей поездке?

Я мечтала об Америке с раннего детства. Мне казалось, что я знаю про эту страну всё: про Дисней Ленд, про ньюйоркские небоскрёбы, про Голливуд. Америка виделась, как что-то весёлое, красочное, волшебное….

Но знала Ира и другое: родители постоянно спорили, следует ли им остаться в Соединённых Штатах. Мама была "за" — папа "против". Спорили по ночам, шёпотом, полагая, что дочь не слышит. Ира слышала, но пропускала эти диалоги мимо ушей. Незадолго до отъезда умер дедушка, мамин папа. В семье его уважали, крупный инженер, он прошёл всю войну на фронте. Предвидя трудности, которые принесёт "перестройка", дедушка незадолго до кончины сказал дочери: "Не хочу, чтобы ты возвращалась." Фразу эту мама произнесла в присутствии Иры, когда семья уже добралась до Нью-Йорка. Но Ира и на эти слова внимания не обратила. Считала, что едет в гости, на время. В Москве она даже с подружками не попрощалась.

Перелёт через океан прибавил ей ещё больше энтузиазма и восторга. Только что закончилась война в Кувейте: на пересадке в Швейцарии Ира увидела американских мальчиков-солдат, красивых, подтянутых, гордых своей победой. Когда в Нью-Йорке ехали из аэропорта, на деревьях развевались жёлтые ленты в честь бойцов-победителей. Но уже после первых месяцев в Америке настроение у Иры резко изменилось. Отец вернулся в Москву. Мать и дочь жили поочерёдно у знакомых и родственников. Принимали их вроде бы любезно, но Ира везде чувствовала себя лишней, чужой. Юная американка, ровесница Иры, дочь приютившего москвичей профессора не хотела общаться с приезжими. В день своего рождения, ожидая гостей, она попросила "русскую" покинуть квартиру. В американской школе подружиться с кем-нибудь из одноклассников тоже не удавалось. Юная москвичка затосковала. Впала в депрессию. Приходя из школы, каждый вечер рыдала.

Отец в письмах и по телефону продолжал настаивать на возвращении семьи домой. Мама, у которой отношения с американцами тоже не ладились, начала уступать, но грянул августовский путч 1991 года. Включив телевизор, мама и Ира увидели танки, которые ехали по той самой московской улице, где находилась их квартира. Ахнули. Что же с папой? С папой ничего страшного не произошло, но мама после августовских переживаний упёрлась ещё больше: возвращаться в Россию решительно не хотела. В конце концов ей удалось получить рабочую визу, найти работу, а Иру, с детства увлечённую рисованием, приняли на стипендию в привилегированную художественную школу. Жизнь как будто бы вошла в норму.

— Отношения с одноклассниками тоже наладились?

— Я старалась, но у меня ничего не получалось. Искала дружеского общения с девочками, хотелось понравиться мальчикам, но и те и другие меня игнорировали.

Ничего грубого никто ей не говорил, но она чувствовала: в глазах учащихся этой привилегированной школы она — чужая, человек социального дна. Единственная близкая душа, с которой Ире удалось сблизиться, была чёрная девочка, американская негритянка. Она тоже чувствовала в школе свою второсортность.

— Опять национальный конфликт?

Национальность? Половина учеников в нашей школе были евреями. Но я тосковала по русской дружбе, по той сердечной близости, которую оставила в Москве. Таких отношений я от своих американских одноклассников так и не дождалась. Полегчало мне в Америке только после того, как в Нью-Йорк приехало несколько российских семейств. Они поселились неподалёку от нас, и я нашла среди них подруг по своему вкусу.

— Как подвигается учение сейчас?

— Я окончила Художественную школу и поступила в колледж опять-таки с художественным уклоном. Учусь и работаю. Но хочу сменить факультет на литературный. Меня тянет к журналистике, к писательству.

— Как на это реагируют родители?

— Резко отрицательно. Они считают, что я способный художник и должна получить соответствующее высшее образование. Призывают меня задуматься о будущем, о профессии. А литератор, по их мнению, не та профессия, которая может прокормить. Я отвечаю, что хочу учиться тому, что мне нравится сегодня. А профессия — дело будущего. В Америке переучиться никогда не поздно. Я их стараюсь успокоить: за ваши спины я не спрячусь. У меня в Америке характер изменился, я научилась работать и сама буду решать своё будущее.

Неудовольствие родителей вызывает и другая установка дочери. Ира собирается переехать в университетское общежитие. Те, кто живёт в общежитии, считает она, легче сближаются между собой, крепче дружат. У них возникают свои студенческие интересы, контакты, которых русской девушке не хватает. Переезд в общежитие для неё вопрос решенный.

— Есть ещё какие-нибудь проблемы между тобой и родными?

— Проблем выше головы. Отец живёт в России, время от времени по делам приезжает в Штаты. И опять повторяется старый разговор о возвращении домой. Мои отношения с папой всегда были значительно более тяжёлыми, чем с мамой. Я его люблю и, когда он приезжает, я ему рада. Но взаимного терпения нашего хватает лишь на одну неделю. В конце этого срока мы начинаем ссориться по любому поводу. Он не понимает меня, я — его.

— Ты считаешь, что он не хочет тебя понять?

— Нет, он хочет, но я отмалчиваюсь, не делюсь с ним своими мыслями, чувствами, планами. Вижу: он мыслит по-российски. А я уже не та девочка, что приехала шесть лет назад. Тогда, уговаривая нас вернуться, он произнёс фразу, которую я и сегодня не могу забыть. "Знаете, что вас ждет в Америке? Младшая станет проституткой, а старшая будет мыть полы в чужих квартирах." Меня очень обидели эти слова, и я с тех пор никогда не говорю с папой о своей личной жизни.

— В твоей личной жизни есть что-то, что его ещё более рассердило бы?

— Да, есть. Я ведь влюбчивая….

В этом месте нашей беседы мы подошли к самой острой болевой точке Ириной жизни в Америке. Да, она по-прежнему влюбчива. То ей американцы нравятся, то русские. Русские больше. Но в поведении американца с девушкой ей симпатична корректность. Если американскому мальчику говоришь: нет — значит нет. Американец понимает, на какие пределы интимности согласна подруга. У него есть уважение к личности. В поведении парня с русским воспитанием превалирует вседозволенность.

Первое серьёзное увлечение пережила Ира в девятом классе. Объектом её чувств стал самый популярный в школе американский мальчик. Он улыбался ей, деликатничал, но серьёзного интереса не проявил. В одиннадцатом классе девочка выдержала ещё одно потрясение. Увлекший её парень из их класса уже имел девушку и даже находился с ней в близких отношениях. Но он давал понять Ире, что он готов покинуть свою пассию, если русская девочка отдастся ему полностью. Ире в том году было шестнадцать. Воспитанная в интеллигентной столичной семье, она считала интимную близость чем-то очень серьёзным, ответственным. В компании девчонок, к которой она в ту пору принадлежала, над ней даже посмеивались: "Ирка среди нас — последняя девственница." А парень, явно ожидая своего, то приближался, то отдалялся, то любил, то не очень. Тот год был особенно мучителен для неё.

И вот пол года назад, уже после того, как ей исполнилось 18 и была завершена школа, в жизни Иры возникло чувство, которое она, уже не смущаясь, зовёт любовью. Константину — 24. Он только что закончил курс колледжа. Роман их развивался медленно, так как Костя был занят поисками работы, и они подчас не видели друг друга по нескольку дней. Но в какой-то миг Ира и Константин созрели для близости. Потрясённая своими сексуальными переживаниями, дочь открылась во всём матери. Мать всполошилась. Начались разговоры, от чего следует оберегать себя, от чего уклоняться. Однако успокоившись, Ира решила сохранить неприкосновенность своей интимной жизни. "Я сказала маме, что я взрослый человек, мне уже восемнадцать. И если со мной что-то происходит, то это моё дело. Я созрела для интимных отношений. Меня не надо ни от чего оберегать. Я сама хочу пройти через всё, даже если совершу какие-то ошибки."

Этот принцип независимости Ира восприняла, как она говорит, от американских традиций. Америка, по её мнению, страна пуританская и остаётся таковой, сколько бы по телевизору не показывали мужчин и женщин, срывающих с себя одежду и прыгающих в койку. Родителей, однако, эти теории не успокаивают. В их разговорах с дочерью то и дело вспыхивает раздражение, опасение, страх. Ира твёрдо стоит на своём. Вернее, стояла до вчерашнего дня….

Тот, кто внимательно прочитал наше интервью, очевидно, обратил внимание на то, как меня — автора — удивила поначалу откровенность юной собеседницы. Что побудило её излить постороннему пожилому человеку самые интимные подробности своей девичьей жизни? Для этого, как оказалось, была особая причина. За сутки до нашей встречи Ира вместе с Константином провела вечер у подруги, отмечавшей свой день рождения. Общие знакомые считали их пару идеальной. Но уже там, танцуя с Костей, Ира почувствовала с его стороны какой-то холодок. Потом он повёз её на своей машине домой. Вошли в подъезд дома. И тут в лифте, молчавший до того Костя вдруг заговорил. Ему надо строить жизнь, делать карьеру. Он не хочет играть своими и её чувствами, потому что видит: она любит всерьёз, да и он тоже. И, тем не менее, их отношениям наступает конец. Им следует расстаться. "Я виноват, — твердил он. — Я не должен был доводить тебя до такого накала чувств". И снова возвращался к предстоящим ему деловым трудностям, к трудоустройству, к карьере. Ира буквально в истерике вбежала в свою квартиру. Не раздеваясь, разрыдалась у мамы на плече. Уснуть не могла, всю ночь металась в каком-то безумии. Утром её застал мой телефонный звонок. Я, ничего не зная, пригласил её приехать ко мне на беседу. В другой ситуации девушка скорее всего отказалась бы от встречи с литератором, но после той страшной ночи она буквально помчалась ко мне через весь город. Ей не терпелось кому-то излить душу. Журналисту в этом случае выпала роль исповедника.

Я не рассказал и половины того, что услышал в то утро от расстроенной девушки. Горечь утраты, однако, не лишила её здравого смысла. Она спокойно объяснила, что выходить замуж за Костю не собиралась. Рано. Понимает она и то, что мучающую её тоску надо преодолеть самой. Но сразу это едва ли удастся. Планы? Пока никаких. Хотелось бы вернуть любимого, но это нереально. Запомнилась его последняя фраза: "Не могу тебе обещать, что в будущем, когда стану на ноги, мы вернёмся друг к другу. Я не хочу, чтобы ты ждала…".

Встречался я потом и с родителями Иры. Они расстроены, жалуются: девочка замкнулась. Говорить с отцом и матерью не хочет. Им кажется, что они могли бы поделиться своим жизненным опытом и тем помочь ей. Боюсь, что эти добрые люди ошибаются. Права в данном случае их дочь: всё пережить самой и накопить свой жизненный опыт. В описанном конфликте двух поколений нет ни правых, ни виноватых. Отцы и дети видят мир по-разному. Иван Тургенев сказал об этом задолго до начала нашей эмиграции.