Пушкин свернул с Фонтанки на Дворцовую набережную. Нева широко текла и спокойно, вся матовая, без единой морщинки. И ночь тоже была матовая, белая, летняя петербургская ночь.

В тишине безлюдья послышался стук, тупой и размеренный. Пушкин обернулся и увидел Норова. Отставной подполковник шел, опираясь на трость, пристукивая деревянной ногой.

Они были знакомы и даже на «ты», но близко никогда не сходились. Однако, встречаясь в книжных лавках, беседовали с удовольствием. Пушкин признавал превосходство норовского книжного собрания перед своим собственным. У Норова хранились не только печатные редкости, но и рукописные; Пушкин, случалось, адресовался к нему за каким-нибудь фолиантом.

— Прелесть окрест, — проговорил Норов с легким заиканием, следствием давней контузии, и мягко пожал руку Пушкину. — Чудо!

— Да… После нынешней жары приятно, — вяло отвечал Пушкин.

— «Не спится, няня»? — улыбнулся Норов, глядя на скучного Пушкина.

— Устал. Хандрю.

— А я говорю «прости» Северной Пальмире.

— Едешь? — спросил Пушкин; в голосе его слышалась неприязнь.

Они медленно двинулись по набережной. Пушкин угрюмо молчал. Он завидовал Норову. Черт возьми, как просто дается иным поездка за границу! А он? Он не раз просился, но получал отказ… Поездку ж в чужие края Пушкин полагал необходимой человеку мыслящему, особливо литератору. Однако — и Пушкин это отлично знал — из пределов империи выпускают лишь тех, кто на добром счету у высокого начальства. Пушкин на счету таковом никогда не состоял.

— Стало быть, один Норов в опале, другой — счастлив? — недружелюбно спросил Пушкин.

У Норова дрогнули губы. Слишком уж нецеремонно напомнил ему Александр Сергеевич про брата Василия, участника восстания двадцать пятого года. А Норов не только не забывал Василия, но и помогал щедро и часто.

— Напрасно… Напрасно почитаешь меня счастливцем, — тихо и укоризненно отвечал Норов, и Пушкин услышал, как еще четче застучала деревяшка бородинского ветерана. — Брата своего я вот здесь ношу. — Норов приложил руку к груди. — Вот здесь! Что ж до моего вояжа, то льщусь надеждой принесть пользу науке.

— Знаю, знаю, — поспешно и виновато заговорил Пушкин, беря Норова под руку тем особенным доверительным манером, который был ему свойствен и который всегда подкупал ненароком обиженных. — Это так… сорвалось… Сплин у меня, обстоятельства мои… Итак, едешь? Кажется, в лавке Диксона был у нас разговор? А?

— У Диксона, — подтвердил Норов, с удивлением сознавая, что уже вовсе не сердится на Пушкина. — Ты тогда, помню, Шекспира спрашивал.

Они остановились против дома Баташева; в нижнем этаже Пушкин нанимал квартиру.

— А знаешь, Норов… — Пушкин вскинул голову, — позволь предложить мои услуги?

Норов с улыбкой развел руками: какие же, мол, услуги?

— Люблю, брат, дорожные заметки, — быстро продолжал Пушкин. — Есть у меня лицейский друг, моряк, так тот свои дневники мне давал… Вот я и подумал: отчего б и тебе? А? Чтобы и ты радовал меня пространными посланиями? Говорю «пространными» — для кратких надобно время, у тебя ж в дороге лишку не будет. А пометы мои на листах, надеюсь…

Норов просиял:

— Спасибо, Пушкин. Спасибо! Долгом почту.

— Вот и отлично, — почти весело сказал Пушкин. — Приходи проститься. — Он кивнул в сторону дома. — Придешь? А писать станешь?

— Замучаю, — рассмеялся Норов.