Земля уже погрузилась в темноту, а солнце все светило и светило в лицо Гастелло. Чем ниже оно уходило за горизонт, тем выше поднимался самолет. Долго еще на фонаре летчика поблескивал красный отсвет. Потом он зарозовел только на краях облаков. Потом исчез совсем.

На приборной доске засветились синие огоньки лампочек. Внизу, в штурманском фонаре, время от времени мигал мягкий свет над планшетом. Николаю был виден лишь его отблеск, выхватывавший из темноты бок штурмана. А когда штурман лег на стекло пола, Гастелло стали видны только широкие подошвы штурманских унтов.

Земля была черной. Такой угрюмой и насторожившейся она никогда не бывала в мирное время. Словно каждый кустик стремился остаться незамеченным.

Пересекли железную дорогу, обогнав неосторожно дышащий искрами паровоз. Вероятно, машинист за грохотом локомотива не слышал высоко идущих машин.

Гастелло машинально проверил ремешок ларингофона.

— Штурман!

— Есть.

— Надо лезть в облака.

— Дайте еще немножко жизни, командир.

— Высота мала.

— Доберем.

— С бомбами я не могу лезть свечой.

— Еще одну-две минуты, — взмолился штурман. — Только свериться с исходным пунктом маршрута и взять путевой угол... Для страховочки.

— Ладно, две минуты.

Они шли уже под самыми облаками, «задевая их головой». Черная масса облачности стремительно неслась с юго-востока почти параллельным курсом.

— Можно лезть в облака, — послышался в наушниках командира голос штурмана.

Николай прибавил оборотов. Плотная масса подступила к самому бомбардировщику, облепила стекла фонаря. И штурман и летчик стали слепы. Теперь их действия могли контролироваться только тускло мерцающими приборами.

Бывали мгновения, когда вдруг плотные облака разрывались и под самолетом мелькало «окно». Земля, которая до того казалась летчикам совершенно черной, выглядела в такие моменты очень уютной.

— Эх, не поймал... — услышал Гастелло голос штурмана.

— Что?

— Хотел изловить в окно хоть какой-нибудь ориентир.

— Сомневаетесь?

— Проверить никогда не лишне.

И снова вокруг только темная, непроглядная масса. Впечатление такое, будто самолет в нее не врезается, а всю ее двигает перед собой. О том, что самолет летит, говорил только гул моторов да легкое покачивание стрелок приборов.

Прошло некоторое время.

— Если это надолго, — сказал штурман, — придется выглянуть под облачность.

— Я не могу терять высоту.

— Нужно проверить ветер.

— Потерпите.

— Немножко можно... — уныло согласился штурман.

Наконец чернота над головой начала редеть, пелена туманности стала казаться серой, потом почти белой. Она разорванными клочьями понеслась над головой, исчезла вовсе. Засияло глубокое небо, усеянное неисчислимым сонмом ярких звезд. Несущееся под самолетами море облаков освещалось восходящей луной. Впереди и вправо, прямо на курсе, затмевая звезды и луну, ослепительно сверкали грозовые разряды.

— Штурман!..

— Есть.

— Хотели «под», а вышли «над».

— Ничего... Сейчас возьму высоту Полярной и Веги.

— Берите.

— Подержите так, командир... Поточнее на курсе...

Через две-три минуты штурман сказал:

— Порядок.

— Определились?

— По-моему, подходим к фронту... Теперь бы чуточку земли.

— Хорошо. Приготовьтесь. Выглянем ненадолго.

Гастелло плавно дал от себя, сбросил обороты. Моторы мягко зарокотали. Гастелло приготовился выбрать ручку сразу, как только покажется земля. Как бы ни был для него тяжел полет в облаках, как бы трудно ни приходилось штурману за облаками или в них, Гастелло хотел сегодня избежать всяких помех с земли.

Вот и земля. Но что это? Никакого фронта впереди не видно. Его всегда можно определить по блеску орудий, по многочисленным пожарам.

Неужели штурман ошибся в расчетах?

— Штурман!..

— Есть, товарищ командир.

— Где же фронт?

— Оглянитесь через левое плечо.

Сзади и слева оказалось то, что Гастелло рассчитывал увидеть справа и впереди: шел ночной бой наземных войск. Земля была усеяна мерцающими красными точками горящих деревень; большим желтым пятном растекался в городе пожар.

— Прошли... — сказал штурман и дал поправку курса. — Забрали к северу.

— Много? — озабоченно спросил Гастелло.

— Самую малость...

— Я виноват?

— Нет, снесло... Наверху старайтесь точно держаться на курсе. Сейчас подсчитаю снос, дам поправку.

— Ветер засекли?

— Да, пожары — хороший указатель.

— Пошли в облака?

— Милости просим...

Николаю было видно, как на едва зеленеющее поле штурманской карты легла логарифмическая линейка. Белый целлулоид мягко засветился, и палец штурмана казался на нем совсем черным.

Николай тронул сектора.

Моторы снова усилили голоса. Едва заметная вибрация самолета говорила о том, как трудно моторам вытаскивать на высоту машину с бомбовым отсеком, набитым грузом, с баками, полными до предела.

Взгляд Гастелло заботливо ощупывал приборы: счетчики оборотов, указатели давления масла, указатели температуры. Все это должно было работать, как пульс тренированного спринтера на решающем участке.

Внезапно вся земля под самолетом, вся поверхность громоздившихся над головою облаков засияли белым ослепительным светом. Мощная молния на северо-западе прорезала небо, словно вонзаясь острием в землю.

— Гроза как раз на курсе, — сказал штурман.

— Да.

— Может быть, пойдем под облаками?

— Нет.

— Пока не кончится грозовой фронт?

— Нет.

— Тогда обойдем слева?

— Нет.

Штурман умолк.

Гастелло не собирался вступать в объяснения. Идти под облаками он не хотел — они были слишком низки. Становиться мишенью для немецких зенитчиков? Нет!.. Обходить фронт — значило тратить время и горючее, которое может понадобиться над целью. Кто может поручиться, что при такой тяжелой обстановке полета они выйдут на цель точно, что ее не придется долго и настойчиво искать? Да и едва ли немцы стоят в открытую. Наверно, замаскировали самолеты так, что обнаружить их будет нелегко. Одним словом, он не сойдет с намеченного курса. Тяжело груженному самолету опасна трепка в грозе. Если выдерживал старичок «ТБ», то эти птички выдержат тем более!..

Снова вокруг самолета была черная, неподатливая масса облаков. Но на этот раз ненадолго. Габтелло не хотел оставаться в них под ударами мощных разрядов, все чаще и чаще разрывавших темноту ослепительными вспышками.

Гастелло пробил слой облачности снизу вверх. Но вместо чистого неба на этот раз над головой были снова тяжелые, плотные скопления мощных облачных масс. Грозовые разряды по мере приближения делались все ярче. В их свете, как в могучих прожекторах, было видно, что нижний и верхний слои облаков движутся не параллельно, а под некоторым углом друг к другу. Третьим курсом двигался самолет. Даже привычные головы начинали кружиться от этого тройного движения.

Болтанка перешла в отчаянные броски. Самолет то проваливался на сто-полтораста метров, то вдруг стрелка высотомера судорожно подскакивала на несколько десятков метров. Брови Гастелло все ближе сходились к переносице. Такие удары по машине ему не нравились.

Внезапно при следующем электрическом разряде он увидел прямо перед собой высокую черную гору. Это было нагромождение облаков, поднимавшихся много выше горизонта, на котором шел самолет. Черная масса горы временами словно разламывалась, взрываемая молниями.

Уйти вниз он не мог. Нельзя было согласиться на такой перерасход горючего для последующего набора высоты. Значит, пробивать эту гору у самого основания, там, где непрерывно сверкает молния? Это слишком опасно для самолета. Да и экипажу трудно.

То и дело слышны какие-то странные звуки в наушниках. От электрических разрядов в них стоит непрерывный оглушительный треск. Даже ларингофоны переговорных бессильны перекричать этот треск.

Около ноги Гастелло появилась рука штурмана с запиской: «Если будете обходить эту гору, делайте прямые подлиннее, а то собьюсь...».

Нет, штурман может успокоиться: Гастелло не собирается обходить «гору». Он будет набирать высоту, не сходя с курса. Все равно с приближением к зоне наибольшего насыщения зенитной артиллерией противника ему нужна высота.

Облачная гора перед носом росла и росла. Она оказалась такой огромной, что ее основание закрыло весь горизонт. До вершины «горы» было еще далеко, когда машина опять вошла в облачную муть.

На этот раз окружающая среда не была черной, как прежде. Бомбардировщик уже не только бросало по вертикали, но неистово мотало из стороны в сторону. Гастелло думал о том, чтобы не дать самолету сорваться в скольжение, которое в таких условиях могло кончиться плохо. Он очень хорошо представлял себе переживания штурмана, вероятно, уже потерявшего ориентировку. Наверно, бедняга утратил представление об истинной скорости самолета. Кто мог хоть приблизительно назвать теперь скорость и направление ветра относительно их собственного движения?

Так же неожиданно, как Гастелло перед тем увидел эту гигантскую облачную гору, над его головой вдруг простерлось чистое небо. Машина провалилась и, как санки по ледяной горе, покатилась вдоль ската облачных нагромождений. Навстречу ей неслась освещенная яркой луной земля.

Сквозь сухие разряды в наушниках Николая послышался слабый голос штурмана:

— Командир... немного... прямой... астрономический...

Гастелло понял, что штурман хочет взять угол по звездам. Он привел в движение рули, чувствуя, как от нового усилия овладеть машиной намокает потом рубашка.

Через минуту стена облачности была уже далеко за спиной.

Разряды в наушниках делались тише.

Самолет снова стал послушен.

Гастелло с облегчением переключил управление на автопилот, отодвинул со лба шлем и вытер катившийся градом пот. Плохо, что так вспотела спина. На большой высоте Николаю станет холодно.

Через две минуты послышался ясный голос штурмана:

— Командир, мы хватили к северу.

— Много?

— С полсотни километров.

— Уверены в определении?

— Да.

— Давайте курс.

Названное штурманом новое направление поразило Гастелло: оно лежало в третьей четверти круга, тогда как цель была в четвертой.

— Вы не ошиблись?

— Нет.

— Уточните.

— Все точно.

— Почему же такой курс?

— Здорово перебрали вправо... Нужно вернуться к контрольному пункту.

— А не можете ли срезать угол?

— Могу.

— Проложите прямо на конечный?

— Да.

В ответе штурмана Николаю послышалась некоторая неуверенность. Парень был молодой, хотя и отличный штурман. Можно ли потребовать от него, чтобы он оторвался от прежнего маршрута и самостоятельно рассчитал новый курс? На обдумывание этого у Гастелло ушло несколько секунд. Он взглянул на часы: борьба с грозой отняла много времени и горючего.

Гастелло переспросил:

— Уверены, что выйдете на конечный?

На этот раз ответ прозвучал бодро и ясно:

— Уверен.

— Действуйте.

Пока штурман делал новую прокладку, Гастелло чутко прислушивался к звукам, какими полон летящий самолет.

— Радист!..

— Есть, товарищ командир.

— Как у вас там?

— Порядок, товарищ, командир.

— Самочувствие?

— Отличное!

По тону Гастелло понял, что Муха говорит неправду. Ничего мудреного: сидеть в запакованной радиорубке невесело. Ну, да не беда — теперь отдышится.

— Стрелок!

— Есть, товарищ командир.

— Что слышно?

— Порядок.

— Самочувствие?

— Нормальное.

Этот не врал.

Раздался голос штурмана в шлемофоне:

— Командир!

— Да?

— Идем на конечный пункт маршрута?

— Где мы сейчас?

Штурман назвал координаты и точку. Гастелло быстро нашел ее на своей карте. Раздумывать не приходилось.

— Добро. Пошли.

— Теперь все хорошо, — бодро сказал штурман. — Земля как на ладони.

Штурман словно оправдывался, хотя ни в чем не был виноват. Но он знал железное правило: никто не интересуется причинами пилотажных ошибок; если они сделаны — виноват летчик. Точно так же никто не спрашивает о причинах ошибок навигационных; если машина не вышла на цель — виноват штурман.

Гастелло понимал чувства штурмана и ободряюще проговорил:

— Пожалуй, теперь выйдет точно, а?

— Как в аптеке.

Все шло, действительно, спокойно и просто. Маршрут был проложен в обход больших населенных пунктов. Это давало Гастелло возможность не забираться на большие высоты для избежания зенитного огня. «Молодец штурман!» — ласково подумал Гастелло и спросил:

— Как с конечным?

— Еще минуты три.

— Где?

— Слева появится шоссе. По нему и дотопаем.

— Добро.

— Прямым ходом.

Гастелло погасил в кабине все огни и приблизил лицо к стенкам фонаря.

В свете луны была довольно хорошо видна появившаяся точно в указанное штурманом время светлая ниточка шоссе. Но что это? На дороге — длинная цепочка машин.

— Штурман!

— Есть.

— Что это на шоссе?

— Танки.

Последовало короткое молчание.

Штурман нерешительно спросил:

— Может, дадим?

— Нет.

— Тогда — разворот... Ложимся на боевой.

— Проверьте.

— Все точно, — уверенно сказал штурман.

Гастелло плавно ввел машину в вираж. К правым стеклам придвинулся, казалось, весь освещенный луной земной шар. Было видно очень далеко.

— Хорошая видимость, — сказал Гастелло.

— Дадим им жизни.

— Не кажи «гоп»...

— Это я так... для бодрости.

Некоторое время царило молчание.

— Курс? — спросил Гастелло.

Штурман назвал градусы.

Гастелло бережно вывел самолет.

— Так?

— Точно.

Самолет лежал на боевом курсе.

— До цели шестьдесят километров, — сказал штурман.

— Добро... Стрелок!

— Есть стрелок.

— Противник может поднять ночные истребители.

— Есть, товарищ командир.

— Радист!

— Есть, товарищ командир.

— Слышали, что я сказал стрелку?

— Все ясно, товарищ командир.

— При подходе к их аэродрому бейте по прожекторам.

— Все ясно.

— Штурман!

— Да, командир.

— Сколько осталось?

— Четыре минуты.

Прошла минута тишины.

Гастелло спросил:

— Задача ясна всем?

Три голоса ответили теми словами, которые звенели в голове самого Гастелло: «Любимый город может спать спокойно...»

Услышав это, Гастелло удивленно моргнул. Это случайность или они сговорились заранее? Впрочем, где же они могли сговориться? Неужели такова общность мыслей людей, живущих в воздухе единой жизнью на борту самолета?

Быть может, это ему только почудилось? Нет, вот тот же голос штурмана, но ставший теперь сухим и требовательным, отрывисто бросил:

— Точнее!.. Не рыскать!.. Выходим на точку прицеливания.

Глаза Гастелло настороженно перебегали с приборов на стекла фонаря. Что означает эта гробовая тишина внизу? Почему молчат немецкие зенитки? У такого пункта их должно быть видимо-невидимо. Наверно, не хотят себя обнаруживать.

Ожидание вражеского зенитного огня никогда не доставляет удовольствия летчику, а когда на борту такой груз, какой был у Гастелло, то и подавно. Николай чувствовал, как чуть-чуть вздрагивает нерв в углу рта.

Интересно было знать, как обстояло дело на других точках того же аэродромного узла немцев. Туда, вероятно, уже подходят его товарищи.

Что-то долговато не было слышно указаний штурмана. Судя по времени, самолет уже должен был быть над целью.

— Штурман!

— Да.

— В чем дело?

— Не вижу цели.

Холодок пробежал по спине Гастелло. «Неужели промазали?» Заставил себя смолчать, чтобы не нервировать штурмана.

Тот заговорил сам:

— Аэродром остался влево.

— Проскочили?

— Да.

— Возвращаемся.

— Есть... Разворот влево.

Гастелло описал размашистый круг.

Снова потекли длинные, как часы, секунды. Снова томительное молчание штурмана.

Наконец штурман проговорил:

— Нет никакого аэродрома.

В его голосе звучало подлинное отчаяние.

— А влево? — сдерживая себя, чтобы не крикнуть, спросил Гастелло.

— Ничего не вижу.

Подавляя овладевающее им раздражение, Гастелло бросил:

— Ищите!

И опять секунды молчания.

Гастелло уже решил снизиться, чтобы дать возможность штурману получше разглядеть землю, когда тот доложил:

— Никак не разберу... замаскировались, дьяволы, что ли?

Разворачиваясь для нового захода, Гастелло одновременно снизился.

— Ага! — послышался возглас штурмана. — Доверните вправо... еще... много... Так держать!.. Нет, поздно. Придется еще раз пройти вхолостую.

— Зря не бросать! — сердито сказал Гастелло.

— Понятно.

— Но без конца утюжить тут небо мы тоже не можем.

— Все понятно, командир.

— Больше внимания!

— Разрешите дать фонарь?

— Дайте.

Через десять секунд разорвалась осветительная бомба, но самолет ушел уже далеко. Сквозь правые стекла фонаря Гастелло увидел поле, залитое светом в два миллиона свечей. На первый взгляд оно могло показаться самым обыкновенным полем, поросшим яркозеленой травой. Однако, вглядевшись в его поверхность, все еще освещенную медленно опускающейся бомбой, Гастелло понял причину радости штурмана: под маскировочными сетками по всему кругу аэродрома угадывались контуры больших самолетов.

Гастелло стало весело, как не бывало уже очень давно. Он поймал себя на том, что даже рассмеялся.

— Штурман!.. Снижаюсь с правым разворотом.

— Не нужно, — поспешно ответил штурман. —Я и так все хорошо видел.

— Будем бомбить?

— Да.

— Добро.

— Выходите на прямую. Построже.

«Неужели они воображают, что мы уйдем ни с чем?» — подумал Гастелло о немцах, все еще не открывавших огня и не включавших прожекторов.

Самолет вибрировал на вираже. Успокоился, выйдя на прямую.

Гастелло глянул на стекла: в окружающей тьме не было ни одной световой точки. Погас и собственный «фонарь».

В слабом синем отсвете приборов Гастелло видел под собой только огромные ступни штурманских унтов. Послышался голос штурмана в наушниках:

— Малость вправо...

Гастелло осторожно «дал ногу».

Опять наушники:

— Много... Чуть-чуть обратно... так... Так держать! Бросаю!

С полусекундными интервалами отделялись бомбы.

Вероятно, вой падающих бомб заставил немцев, наконец, понять, что советский самолет не уйдет, не сделав своего дела. Вся окружность бомбардируемого аэродрома словно взлетела на концах ослепительных световых столбов. Прожекторы суетливо зашарили по небу. В их невыносимо ярком свете разрывы зенитных снарядов казались тусклыми красноватыми точками.

Снаряды рвались слишком высоко. Гастелло их не видел. Только цветистые трассирующие строчки зенитных пулеметов проносились по сторонам и исчезали вверху. Однако Гастелло не оборачивался и на них. Его внимание было приковано к земле.

По левому краю аэродрома, следом за разрывами бомб, взметнулось несколько языков пламени. Они казались вялыми и неторопливыми по сравнению с энергичными разрывами бомб.

В этой иллюминации было ясно видно, что вся окружность поля уставлена большими бомбардировщиками.

— Штурман! Правый разворот. Бомбим другую сторону аэродрома.

— Есть!

Сквозь рев моторов Гастелло казалось, что ларингофон доносит до него беззаботное мурлыканье: «Любимый город...» Кто из трех?

Голос штурмана:

— Командир, левее... Так дер... брос...

Снова пошли бомбы. Гастелло следил за тем, чтобы не давать самолету подпрыгивать, словно от радостного возбуждения, когда отделяются бомбы.

Послышался голос стрелка:

— Разрывы зениток справа... Повыше нас.

Голос радиста:

— Разрывы под нами, товарищ командир.

Значит, немцы пристреливались.

— Штурман!

Ответил до непозволительности веселый голос штурмана:

— Полный порядок!

— Все?

— Уходим.

Прожектор зацепил крыло. Луч повис на нем ярким сиренево-серебряным шлейфом.

«Поймали!»

Поток ослепляющего света ударил самолету в лоб. Гастелло задернул шторку, зажмурился. Он ничего не видел.

Все существо Николая переселилось теперь в кончики пальцев, в ступни ног, в аппарат равновесия.

— Штурман! Можете вести меня по прямой?

Ему нужен был поводырь.

Но поводыря не было.

— Я тоже ослеп, — ответил штурман.

— Стрелок! Огонь по прожектору!

Едва заметный стук за спиной показал, что стрелок и сам уже открыл огонь.

Но прожектор крепко вцепился в самолет. К нему присоединился еще один и еще. Они не выпускали Гастелло.

Послышался сухой удар где-то слева. «Влепили», — подумал Гастелло. Но прежде чем успел сообразить, куда именно, — послышался второй удар.

И тут же последовал доклад стрелка:

— Купол долой, и... кажется, пришлось по оперению.

О том, что с оперением неладно, Гастелло почувствовал уже и сам, по управлению.

Спасение было в том, чтобы вырваться из луча прожектора. Если бы Гастелло имел представление о том, каков под ним запас высоты!

— Штурман, что-нибудь видите?

— Ничего.

Ах, так!.. Гастелло до отказа двинул сектора. Взвыв моторами, самолет полез в горку.

Ручка, правая нога. Разворот производился без всякого представления о положении в пространстве. Ослепленный Гастелло не видел даже приборов на собственной доске.

Самолет выл и дрожал. Но зато тут же послышался голос штурмана:

— Алло, командир! Порядок!

Гастелло открыл глаза. Еще несколько мгновений он ничего не видел, кроме качающихся по сторонам столбов света: прожектора искали потерянный самолет. Но в следующие мгновения Гастелло начал различать на фоне светового занавеса дымы зенитных разрывов. Немецкие зенитчики, утратив возможность прицельной стрельбы по самолету, вели теперь интенсивный заградительный огонь. Завеса разрывов делалась все плотнее.

— Штурман, результаты работы?

— По всей окружности аэродрома пожары. Это — самолеты. Два больших взрыва — похоже на склады горючего.

— Радист!

— Есть радист!

— Донесите: «Результаты удовлетворительные».

Вмешался было голос штурмана:

— Они отлич... — но осекся, не договорив.

Радисту был снова слышен только голос командира:

— Радируйте: «Результаты хорошие. Аэродром набит большими самолетами. Сейчас доложу число уничтоженных...» Штурман! Делаю круг, считайте горящие машины.

— Есть считать!

Радист забубнил свое:

«Говорит Анна... говорит Анна...»

Гастелло совершал маневр по вертикали, щурясь от надвинувшихся снова столбов света. Он не давал немцам поймать самолет. Один прожектор скользнул было по крылу, но тотчас сорвался и пошел в сторону.

Однако тут же новый удар потряс самолет. Гастелло пришлось сделать усилие, чтобы удержать его от броска. Стрелок донес:

— Прямое попадание в правую плоскость... — И после короткой паузы: — Осколком...

Он хотел сказать, что осколком разорвало комбинезон у него на плече, что осколок ожег ему тело и остался в нем; может быть, хотел еще добавить, что теряет силы и сползает со своего сиденья, но не сказал ничего. Не потому, что потерял силы, а именно потому, что их хватило, чтобы удержать слова. Зачем волновать командира такими пустяками? Вот ранено крыло — другое дело.

Разрывы вокруг делались все гуще и точнее, но Гастелло не хотел уходить от цели, прежде чем не убедится в том, что́ сделали его бомбы. Он привык точно доносить о результатах работы. Кроме того, была мысль, что хлопоты, которые он доставляет немцам, отвлекают их внимание от его двух ведомых. Товарищи смогут добить то, что не уничтожили его собственные бомбы.

Заговорил штурман:

— Не могу сосчитать... Там такая каша!.. Кажется, им больше не требуется.

Ну нет! Он сам знает, что требуется немцам!

— Радист! Приказание ведомым: «Дать по одной пятисотке. С остальными уходить на запасную цель. Меня не ждать».

Сегодня фрицы получат от него все, что им полагается!

Но прежде чем ему удалось увидеть результаты этого решения, прямо на его пути, под самым носом самолета, возникла бесконечная гирлянда разноцветных шариков. Словно они сыпались с неба. Это забила почему-то молчавшая до сих пор скорострельная пушка-автомат.

Раньше чем самолет выполнил посыл рулей, пытавшихся увести его со смертельного курса, два снаряда, один за другим, впились в машину Гастелло. Один снес бок штурманского фонаря, другой разорвался в левой плоскости, у самого центроплана. Гастелло не нужно было глазами искать повреждение. Оно тотчас дало о себе знать само: из-под крыла выплеснул яркий язык пламени.

«Бак!»

Вероятно, такая же мысль пронеслась в мозгу и остальных членов экипажа. Каждый знал ей цену.

«Вот и все...»