Однако все реже и реже Николаю бывало стыдно за свою забывчивость, за жесткую хватку, за резкие движения рулями.

И вот, наконец, он услышал от инструктора слова, ради которых пришел сюда. Каждый учлет мечтал о них, как о высшей награде. За этими словами каждому чудилссь право на полную власть над необъятным воздушным океаном.

— Завтра — в самостоятельный полет!

Николай услышал эти слова раньше других учлетов. Его товарищи еще совершали элементарные ошибки в полетах с инструктором.

В тот вечер он писал отцу:

«...Теперь я знаю: буду летчиком».

Пилотаж дался Николаю легко.

«Будет человеком», — говорил начальник Школы, любуясь изящными, уверенно-стремительными эволюциями его самолета. Можно было безошибочно сказать: самолет ведет прирожденный истребитель, смелый, но рассудительный и хладнокровный.

Впрочем, никто не мог знать наверняка, как же в действительности выглядит в самостоятельном полете этот прекрасный, подающий такие надежды пилот: что он думает, что чувствует? Как достигает того, что в полете он и самолет — одно целое? Ведь стоило самолету оторваться от земли, Гастелло оставался один на один с машиной, а как только кончался пробег после посадки и самолет затихал, словно усталая птица, с его сиденья сходил тот самый Гастелло, какого знали прежние товарищи по работе, по средней школе. какого знали нынешние товарищи по школе летчиков — сдержанный, скромный, малоразговорчивый.

Даже в минуты наибольшего возбуждения, овладевавшего всеми учлетами, он оставался спокойным, а его движения — уверенными, точными и, как всегда, неторопливыми.

Гастелло никогда никуда не спешил. А завидев спешащих, суетящихся людей, говаривал:

«Спешите медленней — не опоздаете».

По нему можно было проверять часы. И не только часы. Он мог быть мерилом душевных качеств летчика, коммуниста, товарища. Всегда сдержанный и суховатый на вид, он мог тем не менее служить образцом товарищеской выручки в учебе и в быту.

Первое время курсанты считали Николая педантом и зубрилой. Они косо поглядывали на то, что он редко бывал в клубе, почти не участвовал в кружке самодеятельности, разве что изредка игрывал на баяне. Товарищи принимали его сосредоточенность за неприветливость, постоянную занятость — за отчужденность. Чтобы преодолеть эту холодность в отношениях, понадобилось вмешательство секретаря партийной организации курса, который давно наблюдал Николая и понял его: то, что курсанты считали в Николае гордостью, было на самом деле лишь проявлением большой скромности.

Продолжая наблюдать за жизнью Николая, секретарь партийной организации заметил, как тот по собственной инициативе приходит на помощь отстающим. Помощь эта оказывалась с необычайной тактичностью: тихо, скромно, без какого бы то ни было афиширования. Знал о ней, как правило, только тот, кто ее получал.

Николай оказывал помощь товарищам вовсе не от избытка времени и способностей. Ему и самому далеко не всегда было легко. Но в нем крепко жило сознание принадлежности к коллективу. Он говорил себе, что, являясь его неотъемлемой частью, он как бы несет долю ответственности за каждого из его членов.

Сам он ни к кому не обращался за помощью и советом вовсе не потому, что никогда в них не нуждался. Гастелло боялся затруднить других, показаться назойливым. Он предпочитал потратить час собственного времени, чем отнять четверть часа у другого.

Это-то все и приводило его к постоянной занятости и кажущейся замкнутости.

Секретарь партийной организации считал своей обязанностью разбить холодок, окружавший Гастелло, крепче втянуть Николая в жизнь курсантов, дав ему понять, что его право и обязанность не только давать коллективу, но и брать у него. Но дело подвигалось медленно.

Секретарь пошел к комиссару школы.

— Все-таки внутри у него — кусочек льда.

— Вы так думаете? — недоверчиво спросил комиссар.

— Да... Не знаю, как его растопить.

Более опытный, комиссар, привыкший разбираться в «трудных» людях, не верил в холодность Николая.

И действительно, когда секретарь, по совету комиссара, ближе подошел к Николаю, он убедился в правоте комиссара. Он понял, что и не подозревал об истинной мере увлечения, с которым «холодный» Николай отдавался делу. Оказалось, что затаенной мечтой Гастелло было овладение самой современной, самой мощной авиационной техникой. Воплощение ее учлет увидел в больших современных воздушных кораблях. Ему хотелось летать на таком самолете, который был бы способен наносить врагам самые сокрушительные, самые точные удары.

У Николая были и свои герои, которых он считал образцами, достойными подражания. Примером стойкости в воздушном бою был для него пока все тот же Нестеров.

Образцом советского летчика, беззаветно преданного делу овладения новой техникой, большевика, всю жизнь стремившегося к тому, чтобы «летать выше всех, дальше всех, скорее всех», стал для Николая Валерий Чкалов.

К концу обучения в школе Николай был так же сдержан с товарищами, скромен и почтителен со старшими, как в день приезда в Луганск. Он стал, кажется, еще исполнительнее сам и еще требовательнее к младшим.

— Хотел бы я посмотреть на этого человека, когда он будет командиром, — сказал как-то начальник школы.

— Скоро увидим, — ответил комиссар.

До выпуска оставалось всего несколько дней.

Это был первый выпуск Луганской школы. Из Москвы прилетел начальник Военно-Воздушных Сил Красной Армии Баранов. Высокий, худой, с сухим носатым лицом, обветренным в частых полетах, он медленно проходил вдоль строя выпускников, испытующе вглядываясь в их лица маленькими серо-голубыми глазами. Это был человек, горячо любивший порученное ему дело, беззаветно преданный партии.

Баранов знал, в какое трудное и сложное время принимает в ряды воздушного флота этот новый отряд воздушных бойцов. Тучи на международном горизонте опять сгущались.

Как старый большевик и умный политик, Баранов понимал, что причин для беспокойства у воротил капиталистического мира было, действительно, достаточно. Они на деле убеждались в том, что чем дальше, тем крепче становится на ноги Советский Союз, растут во всем мире симпатии к коммунистам.

Все, что было в мире реакционного и антидемократического, пришло в движение. Силы реакции спешили расправиться с проявлениями демократии в своих странах, спешили подготовить плацдарм для агрессивных авантюр у восточных и западных границ СССР.

Всякий советский гражданин понимал, что в таких обстоятельствах ни на минуту не может быть ослаблено внимание к строительству вооруженных сил СССР.

В коротких и ясных выражениях охарактеризовав обстановку, в которой молодые летчики получали путевку в военную жизнь, Баранов сказал:

— Знаю: вам было нелегко. Нагрузка была порядочная. Не стану вас успокаивать, будто теперь, с окончанием учебы, вам станет легче. Отдыхать некогда. Иногда спрашивают, нельзя ли несколько замедлить темп, придержать движение. Нет, нельзя, товарищи! Нельзя снижать темпы!.. Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. — Баранов оглядел шеренгу завтрашних командиров: —Я не спрашиваю вас, устал ли кто-нибудь, хочет ли отдохнуть. Не спрашиваю потому, что знаю: среди вас, партийных и непартийных большевиков, нет ни одного, который хотел бы быть битым.

Секунда молчания перед новой фразой дала возможность прорваться овации слушателей.

Когда овация утихла, Баранов сказал:

— Теперь поглядим, как вас научили летать. Нуте-с...

Как водится, начальство приберегало лучших выпускников к концу демонстрации полетов. Кому же не хочется похвастаться своими птенцами!

Баранов, отлично знавший летное дело и сам научившийся летать, когда партия послала его в ВВС, недоверчиво поглядывал на полеты. Он делал замечания, редко содержавшие больше двух-трех слов, но всегда меткие и верные.

Неточные посадки двух выпускников заставили Баранова густо покраснеть. Вот очередной выпускник, заложив вираж, потерял скорость и сорвался в штопор. Маленькие глаза Баранова сощурились еще больше, и он коротко бросил:

— Сундук!

Это был очевидный позор. И не только для незадачливого курсанта, но и для всей школы.

По рядам стоявших внизу товарищей неудачника пробежал ропот. Было ясно: на ласковую встречу ему рассчитывать не придется.

В воздух пошли последние выпускники. Это были лучшие. Их выпустили уже не на учебных, а на тренировочных самолетах.

В те годы тренировочными самолетами были снятые с вооружения строевых частей ВВС машины иностранных типов. Среди них — истребитель «Фоккер Д-XI» и «Фоккер Д-XIII». На смену им становились в строй первые отечественные образцы конструкторов Николая Поликарпова, Дмитрия Григоровича, Андрея Туполева. На них летали инструкторы и изредка — лучшие из лучших курсантов. Машины еще не изжили своих «детских болезней» и, как правило, отличались строгостью управления. Эти машины были «трудными».

— Это наш лучший курсант, товарищ член Реввоенсовета, — сказал комиссар. — Разрешите вам его представить?

Баранов хмуро кивнул. Не расправляя сошедшихся бровей, он смотрел в лицо подошедшему Николаю.

— Тоже на «Фоккере» хотите? — спросил он.

— Прошу разрешения лететь на «И-5», — ответил Николай.

Баранов несколько мгновений удивленно смотрел на Николая. Потом спросил:

— Почему?

— Я — советский летчик, зачем мне иностранный самолет?

Лицо Баранова выразило еще большее удивление. Он покосился на замерших от неожиданности начальников Николая. Ухмыльнулся.

Улыбка была нечастым гостем на лице Баранова. Но когда он улыбался, не могли не улыбаться и окружающие.

— Нуте-с... — обернулся Баранов к Николаю, — выходит, вы держитесь иного мнения... чем я?

Видя, что Николай молчит, переспросил:

— Нуте-с?

— Так точно, иного, — сказал Николай.

Это было сказано очень спокойно и совсем негромко, как всегда говорил Николай. Но для окружающих слова прозвучали, как неожиданный выстрел.

Баранов снова усмехнулся:

— Что ж, давайте. Но предупреждаю: если поломаете самолет, сегодняшний день — ваш последний день в авиации.

Баранов знал, что говорил. Посадка на «И-5» была труднее, чем на остальных машинах.

— Нуте-с?

Он словно ждал, что Гастелло испугается такого условия и откажется от полета на истребителе. Но тот коротко спросил: решите лететь?

Баранов отпустил его молчаливым кивком. Он внимательно смотрел, как молодой летчик подходит к самолету, как поднимается на крыло, усаживается в кабине.

Туг все с облегчением: увидели, как одно незначительное на первый взгляд движение Гастелло заставило расправиться насупленные брови начальника ВВС. Прежде чем перекинуть ноги через борт кабины, Николай несколько раз сильно стукнул каблук о каблук. Он стряхивал с сапог песок.

Внимательный взгляд Баранова отметил эту деталь.

Чем дальше, тем светлее становилось лицо Баранова. Полет этого выпускника доставлял ему очевидное удовольствие.

Высоко в воздухе короткие крылья истребителя сверкнули острыми вспышками в чистом ранверсмане[11].

Баранов, не оборачиваясь, через плечо, спросил начальника школы:

— Куда выпускаете?

— Хотел отдать ему лучшую истребительную вакансию.

Но едва начальник школы успел договорить, как все увидели, что, делая двойной переворот, истребитель сорвался в штопор.

Лицо Баранова снова потемнело. Значит, и этот хваленый «лучший» далеко не так хорош...

А самолет штопорил. Один виток, второй...

До земли оставалось уже не так много. Инструкция на этот счет была ясна — парашют.

Все глаза были устремлены на штопорящий самолет.

Напряженное молчание нарушил сердитый голос Баранова:

— Нуте-с, он боится парашюта... ваш «лучший»?

Начальник школы молчал. За него ответил комиссар:

— Не в характере Гастелло бояться.

— Кажется, зря ручаетесь, — проговорил Баранов, не отрывая взгляда от самолета.

Кое-кто из стоявших на аэродроме уже перевел взгляд со штопорящего истребителя на приблизившийся к летному полю санитарный автомобиль.

В следующее мгновение те, кому не хотелось видеть неизбежную гибель товарища, отвернулись или зажмурились.

Однако ни через секунду, ни через две они не услышали характерного звенящего хруста, с которым врезается в землю самолет. Не было слышно и взрыва воспламенившихся баков. Только свистели расчалки и шуршал воздух, рассекаемый винтом.

Николай точным движением вывел машину из штопора и безукоризненно посадил ее рядом с «Т».

Пока он вылезал из кабины и, твердым шагом подойдя к Баранову, докладывал о полете, никто не проронил ни звука. Слишком велико было напряжение.

Николай закончил рапорт и отнял руку от пилотки.

Баранов спокойно, словно ничего не произошло, спросил:

— Побоялись выпрыгнуть?

Николай посмотрел на него с недоумением и промолчал.

— Нуте-с, почему не воспользовались парашютом? — переспросил Баранов.

— Я забыл доложить вам перед вылетом, что совершу посадку по-чкаловски.

Теперь с таким же недоумением посмотрел на него Баранов:

— Вы знаете Чкалова?

— Лично не знаком, но...

Николаю очень хотелось рассказать, как высоко он ставит свой идеал — Чкалова, как хочет подражать ему. Но не мог же он, в самом деле, исповедоваться тут, перед этим суровым человеком, к тому же приехавшим сюда вовсе не для того, чтобы выслушивать излияния всяких мечтателей!

— Нуте-с?

— ...но я слежу за его работой.

— И знаете об этой его посадке?

— Да.

— И могли бы ее повторить?

— Да.

Баранов смерил его небольшую фигуру оценивающим взглядом.

— Ваши начальники прочат вас в Отдельную истребительную, но я хочу предложить вам другое: хотите в школу воздушного боя?

На лицах присутствующих появилась улыбка. Такое предложение было беспримерным. Со школьной скамьи попасть туда, куда берут только испытанных истребителей! Вот будет отличная рекомендация для молодой Луганской школы!

Начальник школы приосанился и многозначительно посмотрел на комиссара. Тот улыбнулся. А Николай смущенно глядел на носки своих ярко начищенных сапог.

— Нуте-с? — нетерпеливо проговорил Баранов.

— Я бы не хотел ни туда, ни сюда.

— Вот как?

— Моя мечта — тяжелая авиация, большие корабли.

Лица окружающих разочарованно вытянулись: ему предложили то, о чем, могут только мечтать лучшие из лучших, а он!..

Но, вероятно, Баранов правильно понял, что творилось в душе молодого летчика, и верно оценил блеск его серьезных глаз.

— Вам видней. Будь по-вашему: я пошлю вас в тяжелую авиацию. Но... — Баранов помедлил и с особенным ударением сказал: — имейте в виду: каждый тяжелый корабль — на вес золота. Мое условие останется в силе: первая авария — и я спишу вас из ВВС... Нуте-с?

Николай не опустил взгляда:

— Надеюсь долго служить летчиком, товарищ член Реввоенсовета.

Строй марширующих выпускников был уже далеко, когда смотревший им вслед Баранов пошел к своему «Р-6».

Баранов уже поставил было ногу на стремянку, но вдруг обернулся к начальнику школы:

— Я собираю в Москве слет отличников боевой подготовки. Как вы думаете, этот Гастелло... не подведет?

— Мы в нем уверены.

— Пришлите его на слет.

— Есть.

— Потом направим его в тяжелую часть.

Начальник школы молчал.

— Нуте-с?

Начальник школы ответил вздохом. Ему было жалко отдавать в бомбардировочную орленка, родившегося с крыльями истребителя. Но возражать Баранову не приходилось.

— Есть, — ответил он и еще раз вздохнул.

Баранов понял и улыбнулся. Он протянул на прощанье руку:

— Не тужите. Их будут тысячи.

...«Р-6» давно исчез в белесоватой дымке, а Николай все стоял, никем не замечаемый, на краю аэродромного поля и смотрел вслед самолету Баранова. Он никак не мог решить: правильно ли он поступил, не напомнив начальнику Воздушных Сил о том, что они уже встречались? Может быть, он должен был Баранову даже сказать, что является чем-то вроде его крестника?.. Или не должен был?.. Нет, пожалуй, он поступил верно.