Николая попрежнему влекло к себе гудение пламени в вагранке. Он, как и прежде, не представлял себе жизни без литейной. В четырнадцать лет он уже работал у отца формовщиком. Франц не мог нахвалиться своим помощником. Но чем дальше, тем чаще отец обращал внимание на усталый вид Николая. Парню становилось все трудней совмещать тяжелый труд в литейной с ночными занятиями на дому. А учиться он хотел во что бы то ни стало!..

Вместе с тем Николай не мог себе представить, как бы он бросил литейную ради школы. Несмотря на юность, он стал полноправным членом коллектива мастерских. Рабочие любили и уважали маленького мастерового с крепкими руками, со смекалистой головой.

Но мысль о самолетах не оставляла Николая. Он все чаще задумывался над тем, что самостоятельных занятий по вечерам недостаточно. Чтобы осуществить окончательно овладевшую Николаем идею стать летчиком, нужно было прежде всего по-настоящему взяться за учение.

Предстояло выбирать между работой и учебой.

Николай был серьезным и вдумчивым не по возрасту. Он не заблуждался: от вагранки до самолета путь некороток.

И, несмотря на привязанность к профессии, на привычку к литейной и твердую уверенность в своей полезности для мастерских, Николай все же сделал в душе выбор: «Учиться!»

Для этого прежде всего требовалось подыскать себе замену в цех. Свободных рук в мастерских не было. Среди знакомых ребят тоже не находилось такого, кого влекла бы тяжелая работа в смраде и дыму несовершенной литейной того времени, рядом с брызжущим искрами расплавленным металлом. Таких юношей, как Николай, которые не страшились бы вагранки, которых влекло бы к огню, было не так уж много!..

Николай решил остаться у вагранки, пока не найдет себе замены.

Однажды, когда Николай, глядя на огонь, обдумывал выход из создавшегося положения, в дверях литейной появился человек в шинели и в фуражке с малиновым верхом.

— Кто здесь Гастелло?

— Вам отца или сына?

— Кого зовут Миколкой.

— Такого больше нет.

— Выбыл?

— Нет, — с достоинством сказал Франц, — стал «товарищем Николаем».

Николай поднялся.

— Вас требуют в отделение ТОВЧК[10].

На путях московского узла Казанской железной дороги был задержан подозрительный неизвестный. Это был парень в истрепанной свитке, с нестрижеными вихрами, торчавшими из-под шапки. Он рассказал, что перешел границу с польской стороны и доехал до Москвы зайцем. А по путям бродил в поисках мастерских, где надеялся встретить... Миколку Гастелло.

Этого неизвестного и предложили опознать Николаю.

Едва ввели задержанного, как Николай с криком радости бросился к нему:

— Федот!

— Миколка!

Федот рассказал Николаю, как немцы заставили его гнагь на запад плужинских овец. Он попытался было загнать стадо не туда, куда велели немцы. Его выпороли шомполами. Едва отлежавшись в тюрьме, он бежал. Но его поймали поляки. Отправили в Вильно, в иезуитскую школу. Федот удрал от иезуитов к партизанам и перебрался с ними в родную Белоруссию. Партизанскими тропами его переправили на советскую сторону. И вот...

— Давай работы!..

Старые друзья в обнимку пришли в мастерские.

Но литейная — не зеленая пуща. Гудение пламени — не пение птиц. Расплавленный металл — не тихое озеро.

Николай по глазам Федота понял, что брызжущий огненными блестками металл — не для него. Федот сторонился гудящего пламени:

— Мне бы чего-нибудь такого... чтоб не страшно.

Прошло время, Федот привык к новой обстановке и сделался полноценным рабочим.

Глядя, как хорошо стал работать Федот, Николай испытывал гордое чувство учителя. Это было большое и прекрасное чувство. Он даже начал смотреть на плоды своего труда какими-то новыми глазами, видел теперь в этих больших грубых кусках металла то, чего никогда прежде не замечал: черты мастера. Иногда он сравнивал одни и те же вагонные детали, сделанные им самим, с отлитыми Федотом или отцом. Он находил в них разницу, как если бы они отражали черты характера своих создателей: добротные, все как одна, у старого Франца; точные, без заусенчика, вылизанные, как зубчатки часов, у самого Николая; а у Федота такие, что видно — лишней минуты не потратит. Рабочие поверхности отделаны мастерски, а там, где не нужно, металл даже не тронут: как был из формы, так и остался черным, шершавым.

Чем больше Николай приглядывался к своему приятелю, тем больше видел, как тот не похож на него самого. Но от этого их дружба и взаимная любовь не уменьшались, а, кажется, делались еще крепче. Юноши начинали поглядывать друг на друга с уважением.

А однажды, решив, что настало время, они вместе пришли к секретарю комсомольской ячейки.

Пока Николай, стоя у двери, смущенно мял прокопченную кепку, более разбитной Федот сказал:

— Мы в комсомол!

Прошло еще несколько месяцев. Как-то Николай рассказал Федоту о своих мечтах, о том, что его держит в мастерских только отсутствие смены на посту у вагранки.

Федот задумался.

Он несколько дней внимательней, чем обычно, приглядывался к работе у вагранки. Потом сказал Николаю:

— Давай обучай до конца всей премудрости.

— Зачем?

— Подменю тебя.

— Поди, страшно?

— Небось, в летчиках пострашней...

Скоро Федот сказал:

— Иди учиться.

— А ты?

— Буду стоять на твоем месте.

— Может, и ты другую дорогу видишь?

— Может быть.

— Тогда...

Федот рассердился:

— А ты не канитель, иди! Твоя очередь. А потом встретимся — рассчитаемся... — Он махнул в сторону виднеющегося в воротах клочка голубого неба. — Там.

— И ты туда?

— Комсомол должен летать.

— Это верно... Что ж, дождешься смены и ты.

— Дождусь.

Парни крепко пожали друг другу руки, подумали и, обнявшись, поцеловались.

Выйдя из ворот мастерской, Николай снял шапку, постоял, потом вскинул голову. Над ним распростерлась бездонная синь ясного неба.