Миколка с благоговением взял газету и спрятал в хате. Едва солдат скрылся за поворотом дороги, Миколка, не чуя ног от радости, помчался на звуки пастушеской свирели.
— Федот!
— Ау! Гармонь?!
— Глянько-сь, Федотушка!
Целый день мальчики провели на полянке, овладевая нехитрым инструментом.
Через несколько дней Миколкины пальцы уже довольно бойко бегали по ладам гармошки.
Вечером, когда Федот развел стадо по хатам, концерт продолжался во дворе гастелловской хаты. Под аккомпанемент дуэта — самодельной свирели и солдатской гармошки — над Плужинами понеслась грустная песня. На нее собирались жители деревеньки.
Ночью под слепым Миколкиным окошечком колебалось пламя лучины. Мальчик читал вслух затертый номер газеты.
Крестьяне слушали внимательно.
В эту ночь село долго не спало...
А к утру на деревне произошли большие перемены: пришли немецкие солдаты. Они угнали коров и, в отместку за выстрел, раздавшийся с одного из дворов, подпалили Плужины.
В числе первых сгорела покосившаяся хатенка братьев Гастелло. Тогда Михась и Винцесь откопали припрятанные винтовки и ушли в леса, где собирались белорусские партизаны для борьбы с интервентами. Миколка хотел идти с ними, но его за малолетством не взяли. Оставаться в деревне с бабами и малыми детьми он тоже не хотел. Он собрал тощую котомочку и пошел в Москву — к отцу. Далеко ли до Москвы, он не знал, но в голове крепко сидели слова солдата: «Где на возу, где на паровозе».
Сухарей в котомке хватило ненадолго, но солдат был прав: в России не пропадешь. И Миколка шел. Шел и был уверен, что дойдет до Москвы.
Вечерами в попутных деревнях, если глаза не слипались от усталости, Миколка доставал из котомки гармонь, и его звонкий голос нес в темноту страстный призыв:
На всенародный сход, на грозный, бурный сход
Иди, ограбленный, закованный народ!
Как равный на земле средь равных, бедный люд
Свои обиды, слезы, кровь отдай на суд!..
Хмурились брови слушателей, сжимались кулаки. Тихонько подхватывали напев:
Как гнали пот с тебя паны и короли,
Как гнали прочь тебя цари с родной земли,
Как родину твою кромсают на куски,
И гибнешь ты с детьми от хищной, злой руки, —
Ты все на суд отдай! На грозный, бурный сход
Иди, ограбленный, закованный народ!
Иногда Миколка давал кому-нибудь из грамотных оставленную солдатом газету.
Тогда долго горела в хате лучина.
На западе, далеко за синими лесами, вставали тяжелые дымы. Там враги жгли белорусские села. Там раздавались стоны расстреливаемых мужиков, насилуемых женщин, плач детей, угоняемых в неволю.
В глухих белорусских деревнях крестьяне по ночам откапывали припрятанное в клунях и стогах оружие. Прежде чем край солнца показывался над далекими синими лесами, едва только розовый отсвет зари ложился на темное зеркало озер, за околицу тянулись мужики. С оружием в руках они уходили на запад. Едва различимые стежки вели к тайным партизанским штабам.
А далеко на востоке была Москва. Там был отец, там была мать. Про Москву рассказывал и солдат. По его словам, там, в далекой Москве, светило яркое солнце революции — Ленин.
От мыслей о Москве на душе делалось легче и светлей.
Каждый шаг по родной стране делал Миколку взрослей. Это были годы великих событий, когда мудростью народа, восставшего на борьбу за свою свободу, были исполнены речи, доходившие до ушей маленького путника.
Чем ближе к Москве, тем яснее становились мысли. Занозой саднила в мозгу забота: что с Федотом, которого немцы заставили гнать стадо на запад? Неужто Миколка никогда больше не увидит милого дружка?.. И радостно теплилась надежда: скоро он встретится с отцом и матерью. Скоро встретит рябого солдата. Мерно поскрипывали постолы, погромыхивала в котомке железная сапожницкая «нога»...