Если уж говорить о том, что Франция принесла в Алжир цивилизацию, то следует уточнить: цивилизацию европейскую. Ведь и до прихода французов в эту страну, она не стояла вдали от мировых процессов развития. Как известно, за свою многовековую историю Алжир пережил немало цивилизационных виражей, круто изменявших его жизнь.
Сначала территория первых его поселенцев — берберов — находилась под управлением Римской империи, и уже в XI в. до н. э. на ней строились большие города, дороги, мосты, а население исповедовало христианство. Но в конце VII ст. сюда пришли арабы-мусульмане и заставили берберов принять ислам. Вместе с мусульманской религией они насаждали арабскую культуру и систему управления. Но берберы не отреклись от своих корней. В результате образовалась очень своеобразная арабско-берберская цивилизация, которая существует и в нынешнем Алжире.
Еще одним решающим для страны периодом стал XV век, когда власть в ней перешла к туркам. Они превратили Алжир в военную колонию (Алжирское регентство) с хорошо развитым военно-морским флотом и элитным янычарским войском.
Турецкое владычество длилось до конца XVIII в., и именно при нем алжирские моряки прославились как самые жестокие корсары Средиземноморья. Хотя и тогда Алжир жил не только за счет пиратских грабежей и дани, которую ему платили европейские государства для защиты своих торговых кораблей. Немаловажной статьей его дохода были плоды земледелия и скотоводства. Из страны вывозились большие объемы пшеницы, изюм, финики, ткацкие изделия, табак, кожа, пчелиный воск, изделия местных ремесленников и многое другое. Алжирцы производили все, что было необходимо им для жизни, сами. И только дорогостоящие товары из роскоши ввозились в страну извне.
Алжирские деи (правители) заключали договоры с иностранными державами и принимали посольства и консульства. В государстве чеканилась собственная монета, при правителе функционировал совет, состоявший из министра по делам внешней политики и флота, военного министра и министра, отвечавшего за государственную казну и внутренние дела. Но турецкий период в жизни страны хотя и был долгим, мало повлиял на уклад жизни ее арабского и берберского населения. Оно продолжало жить по национальным традициям, сохраняя свою культуру и языки.
Из всего этого можно заключить, что перед приходом французов Алжир, образно говоря, представлял собой пестрый восточный перекресток, состоящий из многих цивилизаций. А теперь посмотрим, что же дала ему Франция. Но прежде стоит заметить, что, несмотря на давнее желание заполучить алжирские земли, после того как оно исполнилось, французские власти… испугались. П. П. Черкасов поясняет эту ситуация так: «Захватив Алжир, Франция поначалу не знала, что с ним делать. Каждый день можно было ожидать вооруженной акции со стороны Великобритании и Турции, выразивших резкие протесты в связи с действиями правительства Карла X. В конечном счете, буквально за несколько дней до своего свержения последний из Бурбонов, правивших Францией, заявил о намерении сохранять французские войска в Алжире на неопределенный срок». Но и тогда французское правительство все никак не могло определиться с окончательным выбором между четырьмя вариантами предполагаемого решения будущей судьбы этой страны: сделать ее французским протекторатом, возвратить под власть турецкого султана, превратить в колонию или разделить между французами и турками.
Дальнейшая программа действий относительно новой колонии вырисовывалась постепенно и не без давления со стороны французской буржуазии. Но пока правительство обдумывало пути ее развития, а военные продолжали усмирять мятежные арабские племена и захватывать все новые и новые алжирские территории, в страну буквально хлынул поток французских переселенцев. Их выбор был продиктован географической близостью ее к метрополии и во многом схожими с южнофранцузскими природно-климатическими условиями. По словам А. Б. Широкорада, «к 1841 г. их число превысило 37 тысяч, а в конце столетия французы составляли не менее 10 % всего населения колонии». Стать хозяевами новых земель стремились и представители других европейских стран, а французская колониальная администрация их в этом всячески поддерживала. «Дело дошло до того, — пишет историк, — что периодически швейцарские и немецкие эмигранты, пытавшиеся выехать в Америку через Францию, насильственно отправлялись в Алжир. Число европейцев в Алжире росло как снежный ком. В 1833 г. их насчитывалось 7,8 тысячи, в 1840 г. — уже 27 тысяч, в 1847 г. — 110 тысяч, из которых 47 тысяч французов, 31 тысяча испанцев, 8,5 тысячи итальянцев, 8,6 тысячи немцев и швейцарцев, 8,7 тысячи мальтийцев и т. д.». Так что в колонизации Алжира, по сути, участвовала вся Европа. Эта обширная группа алжирцев европейского происхождения, сложившаяся в период французской колониальной экспансии, получила прозвище «пье-нуар», то есть «черноногих». Его происхождение, по мнению Т. Г. Гончаровой, было связано с тем, что «французские солдаты, прибывшие завоевывать Алжир, были обуты в черные сапоги, не виданные до того местным населением». По ассоциации с ними алжирцы внесли в разряд «черноногих» и всех европейских колонистов. Наряду с этим их еще называют «франко-алжирцами». Эти сплоченные в единую франкоязычную христианскую этнокультурную общность иммигранты вскоре стали ведущей политической и экономической силой страны. Благодаря государственной поддержке, присущей им деловой активности и более высокому образовательному уровню они стали успешными сельхозпроизводителями и смогли быстро достичь материального благосостояния. Вот что пишет о них известный писатель, историк и политолог Лев Вершинин: «Неудивительно, что к 1954 году «черноногие» получали доход с фермы в 28 раз выше, чем мусульмане, успешно вытесняя соседей с рынка. Они же, имея образование и квалификацию, занимали все высокооплачиваемые места в промышленности. Что, естественно, обижало местных».
Вместе с материальным благосостоянием «франко-алжирцы» достигли и доминирующего положения в жизни алжирского общества (недаром в народе их верхушку образно называли «ста сеньорами Алжира»). Именно эти 1,029 млн колонистов, составлявших абсолютное меньшинство (около 13 %) населения Алжира, считались его элитой. И в правовом отношении, как отмечал Сергей Немырыч (коллективный псевдоним сотрудников газеты «Зеркало недели. Украина»), «голос одного „черноногого” весил столько же, как голоса девяти „мусульман”». Впоследствии в силу всех этих обстоятельств «черноногие» сыграют немалую роль в алжиро-французской войне.
Поощряя активную иммиграцию европейского населения, французские власти преследовали благую цель — увеличение притока капитала и различных инновационных методов хозяйствования из метрополии в отсталую аграрную экономику Алжира. Земля была одним из главных богатств этой страны, и потому подавляющее большинство земельных владений в ней теперь «на законном основании» стали собственностью Франции. В своей книге «Короткий век блистательной империи» А. Б. Широкорад довольно подробно описал процесс этого так называемого «узаконивания» (или, попросту говоря, присвоения): «Французские власти экспроприировали земли коренного населения Алжира. По королевскому указу 1840 г. конфискации подлежали земли лиц, поднявших оружие против Франции или перешедших на сторону врага. В 1843 г. «собственностью французского государства» стали принадлежавшие дею земли бейлик, а также земли мусульманских общин хабус. Ордонансы 1844 и 1846 гг. предписывали конфискацию «бесхозных земель, права собственности на которые до 1 июля 1830 г. нельзя доказать предшествующими текстами». Поскольку многие алжирские племена не могли документально доказать свое право владения землями, они были их лишены. В дополнение к этому в 1851 г. было предписано провести принудительное ограничение земель всех племен. На каждого члена племени выделялось по 8–10 гектаров, хотя бытовавшая в то время в Алжире система земледелия, а также практика выпаса скота требовали земли в 2–3 раза больше. В результате в руках французских властей скопился огромный земельный фонд, который постепенно распродавался колонистам, неизменно превращаясь в объект всевозможных спекуляций».
К тому же, провозглашая официальной целью колонизации повсеместное распространение мелких землевладельческих хозяйств, французские власти концентрировали огромные массивы земель, лесов и других полезных угодий в руках крупных капиталистических компаний. Особенно это было характерно для периода правления Наполеона III, когда «Компани женевуаз» в 1853 г. получила 30 тысяч га, компания «Хабра э Макта» в 1861 г. — 25 тысяч га, «Сосьетэ женераль альжерьен» в 1864 г. — 100 тысяч га леса. Такое распределение, безусловно, способствовало созданию крупных сельскохозяйственных экспортных ферм, внедрению в горнодобывающую, деревообрабатывающую и другие отрасли промышленности более прогрессивных капиталистических методов производства (это ли не признак привнесенной цивилизации?). В то же время, оно вело к разорению и обнищанию основной массы арабов, «которых оттеснили на малоплодородные земли в горных и пустынных районах». Когда колонисты, захватившие лучшие угодья, вели на них капиталистическое хозяйство с применением наемного труда, алжирские крестьяне, оттесненные на малопригодные для сельхозработ земли, не могли уже прокормить даже себя самих. «В этих условиях, — как справедливо отмечал Широкорад, — всякое стихийное бедствие и неурожай влекли за собой катастрофические последствия. Пример тому — голод 1866 г., унесший жизни свыше 500 тысяч алжирцев».
Вообще необходимо отметить, что процесс колонизации Алжира, совпавший по времени с ускоренным развитием во Франции капиталистического производства, во многом отличался от освоения и использования ею своих «старых колоний». Если раньше колонии служили для метрополии лишь объектом прямого грабежа, дармовой рабочей силы и источником так называемых колониальных товаров, то теперь их главная ценность определялась наличием крупных сырьевых запасов, необходимых для ее растущей промышленности, и возможностями превращения этих стран в новые рынки сбыта для ее промышленных товаров. Алжир исключительно подходил для таких изменившихся в условиях капитализма потребностей Франции. Он имел богатые месторождения нефти, природного газа, железной руды, угля, фосфоритов, свинца, цинка, ртути и других полезных ископаемых, а по запасам древесины коркового дуба уступал только Испании и Португалии. Поэтому большая часть «черноногих» в контакте с предпринимателями метрополии стала активно заниматься горнодобывающей промышленностью, строительством и транспортом. По словам известного российского историка В. Г. Сироткина, близость к метрополии и богатства недр способствовали тому, что «в Алжире раньше, чем в других колониях, возникли значительная горнодобывающая и обрабатывающая промышленность», а в дальнейшем, уже в середине прошлого века «Сахарский «нефтяной бум» начала 50-х годов[20] еще более усугубил аппетиты колониалистских кругов во Франции».
Наряду с нефтью и газом из Алжира в метрополию вывозились фосфориты, железная руда, цинк, медь и свинец. В связи с увеличением объема перевозок большое развитие получили, особенно начиная с 70-х гг. XIX в., морское пароходство и железнодорожное строительство. В 1870–1875 гг. железные дороги связали главные города страны — Алжир, Оран, Константину, Филиппвиль, Бон и Тебессу, а к 1885 г. общая длина сети алжирских железных дорог составила 2030 км.
Кроме того, многие колонисты основывали предприятия по переработке сельхозпродукции, что давало им дополнительные прибыли. Постепенно верхушка европейского населения Алжира стала своеобразным придатком монополистической буржуазии Франции. Их представители занимали высокие посты в алжирских филиалах французских компаний, в правлениях крупных горнодобывающих предприятий и торговых фирм, а также банков, число которых росло в крупных городах колонии год от года. Вот лишь некоторые примеры: в 1803 г. в Алжире были созданы аграрный банк — «Сосьетэ колониаль де креди агриколь», в 1863 г. — аграрный банк «Сосьетэ колониаль де креди фонсье» и местный филиал «Сосьетэ мар-сейез де креди», в 1865 г. — железорудная компания «Макта» и пароходная компания «Сосьетэ женераль дю транспор маритим», в 1907 г. — Земельный банк Алжира, в 1919 г. — Промышленный банк Северной Африки. Причем немаловажно отметить, что все эти и другие наиболее значительные финансовые учреждения, аграрные и промышленные предприятия Алжира непосредственно контролировались крупными французскими монополиями. Типичным в этом отношении являлось общество «Сосьетэ де л’Уэнза», основанное в 1902 г. французским трестом Шнейдера и германским трестом Круппа. Монополизировав добычу железной руды, эта компания впоследствии стала совместным владением финансовых групп Ротшильда, Мирабо и де Нерво. Группа Ротшильда осуществляла также контроль над добычей свинца, цинка, над средствами транспорта. Шахтовладельцы Франции подчинили себе компанию «Куиф», добывавшую 80 % алжирских фосфоритов, банк «Креди фонсье де Франс» был хозяином банка «Креди фонсье д’Аль-жери э де ля Тюнизи», французский «Банк де л’Эндошин» — алжирского «Банк Эндюстриэль де л’Африк дю Нор». Проникали в Алжир и другие монополии.
Французский капитал настолько изменил жизнь и облик страны, что даже ее прибрежные города стали походить на французскую провинцию. Отмечая это, А. Б. Широкорад приводит весьма показательную цитату из произведения французского классика: «В конце 1869 г. французский писатель Альфонс Доде в своей знаменитой повести „Тартарен из Тараскона” написал: „В Алжире Тартарен из Тараскона на каждом шагу широко раскрывал глаза. Он-то себе представлял волшебный, сказочный восточный город, нечто среднее между Константинополем и Занзибаром… А попал он в самый настоящий Тараскон… Кофейни, рестораны, широкие улицы, четырехэтажные дома, небольшая площадь с макадамовой мостовой, где военный оркестр играл польки Оффенбаха, мужчины за столиками пили пиво и закусывали пышками, гуляли дамы, девицы легкого поведения, военные, опять военные, на каждом шагу военные… и ни одного турка!..”» О подобных впечатлениях от алжирских городов пишет и украинский журналист Роман Тиса: «Туристы в Алжире вполне могли представить себе, что они во французском Марселе, а Оран напоминал испанский город. Вдоль широких центральных улиц и бульваров высились дома европейской архитектуры с кафе на первых этажах, на городских пляжах загорала французская молодежь. Европейцы жили в богатых кварталах, в их руках сосредоточились наиболее плодородные земли, большинство промышленных и торговых предприятий, а вместе с ними — политическая и административная власть. Во Францию из Алжира присылали открытки, на которых страна подавалась исключительно в романтических тонах: если на них и фигурировали туземцы, то только в роли экзотических персонажей из сказок „Тысячи и одной ночи”». Таким образом, заключает Роман Тиса, «за более чем сто лет Алжир был колонизирован (а мы добавим от себя «и монополизирован». — Авт.) французами настолько, что его стали называть „заморской Францией”».
Видимо, вот это-то, созданное в Алжире в условиях капиталистического производства подобие Франции, некоторые историки и называют «золотом веком» колониального периода его истории. Хотя, объективно оценивая результаты развития страны, фактически перешагнувшей за этот период из феодализма в капитализм, отрицать достигнутые в ней экономические успехи было бы несправедливо. Ведущий российский специалист в области стран Магриба, отдавший несколько десятилетий жизни изучению Алжира, Р. Г. Ланда довольно основательно показал их в своей книге «История Алжира. XX век». И вот какой вывод им был сделан: «Тем не менее колонизация, помимо желания ее творцов, многое дала Алжиру. С ее началом алжирцы стали знакомиться с достижениями европейской науки и техники, современными средствами связи на суше и на море, с новейшими орудиями и средствами ведения сельского хозяйства, с возможностями вывоза своей продукции во Францию и получения во Франции образования. Не случайно много позже, в 1947 г., лидер алжирских националистов Фархат Аббас честно признал: „С точки зрения европейца то, что создано французами, может вызывать у них чувство гордости. У Алжира есть сегодня структура подлинного современного государства: он оснащен, пожалуй, лучше всех североафриканских стран и может выдержать даже сравнение со многими странами Центральной Европы”». К этому стоит добавить, что колонизация создала в стране новые классы, к числу которых кроме сельскохозяйственного пролетариата можно отнести промышленных рабочих, мелкую буржуазию, крупных земельных собственников (не исчезнувших, а «замененных другими, более многочисленными, но не менее богатыми»), представлявших собой «буржуазию в широком смысле слова». Она, как пишет Ланда, «породила среди алжирцев новые социальные типы людей — сельскохозяйственного наемного рабочего, «аграрного буржуа», эмигранта (особенно с 1912 г.) в метрополии, возвращавшегося оттуда на родину совсем другим человеком, своего рода полуевропейцем или, по крайней мере, носителем смешанной, полуалжирской-полуфранцузской, культуры». Нельзя не отметить тот факт, что влияние французского языка и культуры оказало благотворное воздействие на арабское население Алжира. Из числа алжирских французов вышло невероятно большое количество деятелей науки и политики, культуры, искусства и спорта Франции. Самым знаменитым «черноногим» был философ и писатель, лауреат Нобелевской премии Альбер Камю. Не менее известны в мире имена физика Клода Коэн-Таннуджи, экономиста Жака Аттли, мэра Парижа Бертрана Деланоэ, кинематографиста Жан-Пьера Бакри, певца Патрика Брюэля, боксера Марселя Сердана, футболистов Кадера Фиру и Зинедина Зидана.
В то же время нужно признать и то, что насильственное «офранцуживание» страны имело также обратную, негативную сторону. Как справедливо отмечал Роман Тиса, «колониальная действительность Алжира существенно отличалась от реалий метрополии, и Франция в Алжире существовала только для меньшинства». А вот большинство алжирцев, занимавшихся в основном сельским хозяйством и ремесленным промыслом, вместо приобщения к «французской цивилизации» лишились и земель, и работы, и традиционного уклада жизни. Чтобы понять, насколько серьезны и велики были их потери, достаточно ознакомиться лишь с некоторыми фактами, приведенными историками. Так, Р. Г. Ланда пишет: «По очень грубым и приблизительным расчетам, в результате завоеваний и колонизации в собственности коренных жителей Алжира осталось не более 47,3 % всей территории страны. Остальная часть перешла во владения колонистов, крупных концессионеров и французского государства». А Р. Тиса конкретизирует эти земельные потери следующим образом: «С 1830 по 1940 год колонизированные потеряли 3 445 000 гектаров земли. По состоянию на 1954 год из 10,4 млн га обрабатываемой земли 2,7 млн га (26 %) принадлежало 22 тыс. землевладельцев-французов (3,3 % от общего числа землевладельцев), большинство из которых (9 тыс. человек) владело участками площадью более 100 га. У 631 тыс. землевладельцев-мусульман было 7,7 млн га земли наделами преимущественно по 1–10 га и меньше (таких малоземельных крестьян-бедняков насчитывалось около 440 тыс.; их называли феллахами). 571 тыс. алжирцев были безземельными сезонными сельскохозяйственными рабочими, главным образом хаммессами, то есть работающими за 1/5–1/10 часть урожая, образуя таким образом массу сельского пролетариата». Что касается ремесленного производства, то начавшийся после захвата Алжира ввоз в него дешевых европейских промышленных товаров привел его к полному упадку. В результате мусульманское население страны повсеместно страдало от хронической безработицы, отсутствия медицинского обслуживания, а зачастую просто от голода.
Одной из причин, которой колонизаторы пытались оправдать низкий уровень жизни мусульманского населения Алжира, была якобы их безграмотность и отсталость. Но оказывается, что на момент их прихода в страну дела с образованием в ней обстояли не так уж плохо. Как писал А. Б. Широкорад, «в 1834 г. французский генерал доносил, что в Алжире поголовная грамотность и в каждой деревне как минимум две мусульманские школы». Кроме того, арабы и другие мусульмане издавали свои книги, газеты, создавали религиозные и политические объединения. А вот данные на конец «золотого века»: «в начале 1950-х гг. в стране проживало более 8 млн мусульман (арабов и берберов), 90 % из которых были неграмотны»[21].
Но самым унизительным и нетерпимым было политическое бесправие, которое испытывали простые алжирцы в течение всего 130-летнего периода своего закабаления. Несмотря на то что страна и была объявлена территорией Франции, французское гражданство в ней имели только «черноногие». И хотя в 1865 г. по декрету Сената Франции алжирцы были провозглашены французскими подданными, гражданских прав они так и не получили. Вернее, они могли быть им предоставлены, но только на особых условиях, а именно в случае их отказа от исламского права, религии и традиций. Но это не мешало представителям власти называть такие дискриминационные требования демократическим выбором. Особенно лицемерными были заявления Наполеона III, который, посетив в 1860-м и в 1865 г. Алжир, провозгласил: «Алжир не просто колония, но арабское королевство. Туземцы имеют равное с колонистами право на мое покровительство, и я в такой же мере император арабов, как и император французов».
В действительности же с 1881 г. коренное население колонии подчинялось так называемому «Туземному кодексу», который содержал список запретов, за нарушение которых оно подвергалось наказаниям без суда и следствия. Как пишет Т. Н. Гончарова, согласно ему, алжирцам запрещалось «объединяться в политические партии и профсоюзы, занимать административные должности, издавать газеты на арабском языке, устраивать несанкционированные сборища, покидать территорию поселения без особого на то разрешения и т. д.». В то же время правовое поле колонистов только расширялось. По свидетельству Р. Г. Ланды, «после издания в 1889 г. декрета об автоматическом предоставлении французского гражданства всем алжирским европейцам, родившимся в Алжире и достигшим 20 лет, стало весьма трудно учитывать точное соотношение между французами и нефранцузами по происхождению, так как любой европеец или еврей, родившийся в Алжире, во всех статистических сведениях числился под рубрикой «француз»». Вот эта-то «многочисленность и длительность проживания в стране этого меньшинства, — по мнению историка, — породила у него совершенно превратное представление об истинном положении вещей». В результате чего «лозунг «Алжир — это Франция» настолько глубоко засел в сознании подавляющего большинства алжирских европейцев», что стал впоследствии одним из главных их требований в ходе алжиро-французской войны.
Между тем коренное население страны было не только бесправным. По словам Р. Тисы, оно лишилось «культуры и идентичности», ибо «ему отказывали в самостоятельной истории, независимой от истории колонизатора». «Вся работа идеологической машины в метрополии, — пишет он, — была направлена на создание и укрепление представления, что до прихода поселенца колонизированный просто не существовал, что он был никем. Колонизатор ввел его в историю, наполнил его жизнь смыслом, сделал его полноценным. Без колонизатора колонизированный ничто». Примириться с этим алжирцы не могли и не хотели.
Время от времени в стране вспыхивали мятежи и восстания против французов, тем паче, что поводов для них имелось предостаточно. К примеру, одним из них стал случай с наказанием французскими военными секретаря одного арабского начальника, произошедший в начале 1864 года. За незначительную провинность ему присудили нанесение палочных ударов. Это наказание, считающееся у арабов самым позорным и никогда не применяемое к свободным людям, возбудило вооруженное восстание сначала в южной части провинции Орана, а потом перекинулось на племена арабов в округе Богари.
А в 1871–1872 гг. против французского господства арабы и берберы выступили совместно под руководством правителя округа Меджана — Мухаммеда Мукрани. На сей раз восстание было вызвано политикой колониальных властей по захвату земель и отправке алжирцев во Францию в качестве солдат для французской армии. (Здесь стоит пояснить, что традиционный кадровый голод в солдатах попытался утолить за счет туземцев еще де Бурмон. В 1830 г. после капитуляции дея Хусейна он принял на французскую службу 500 берберских солдат из племени зуауа. Именно от их названия образовался термин «зуавы», которым стали называть воинов элитных частей легкой пехоты французских колониальных войск. Использование Францией алжирских наемников продолжалось вплоть до обретения Алжиром независимости.) Восстание алжирских феллахов и бедуинов, начавшееся в 1871 г., сразу после поражения Франции во франко-прусской войне, поставило под угрозу колониальный режим в Алжире: ведь в нем участвовало около 150 тыс. человек, которым в результате 300 боестолкновений удалось овладеть почти всей восточной частью Алжира. Но разобщенность сил повстанцев, гибель их руководителя и переброска в помощь властям подкреплений из Франции привели в начале следующего года к подавлению восстания.
Последние вспышки сопротивления алжирцев имели место в 1879–1883 гг. Но политико-административное устройство Алжира окончательно оформилось только к 1902 году. С тех пор спокойному господству французов в стране вроде бы ничего не угрожало. Но это спокойствие было обманчивым. Как справедливо отмечал Р. Г. Ланда, «чем глубже шел процесс колонизации, тем острее реагировало на него алжирское общество». Только теперь на смену вооруженным выступлениям пришла политическая борьба за свои права и независимость, проводимая различными национально-революционными и националистическими движениями и партиями. Наряду с исламскими традиционалистами, которые были сторонниками Оттоманской империи и выступали с 1887 г. с петициями об отказе от службы в армии Франции и требованиями уважения «законов и обычаев ислама», в 1905–1906 гг. возникло движение младоалжирцев, состоявшее из представителей национальной буржуазии и интеллигенции. Они выступали против колониального господства Франции в Алжире, за отмену «Туземного кодекса» и предоставление политических прав французских граждан всем алжирцам. После Первой мировой войны последователи младоалжирцев составили умеренное крыло национально-освободительного движения. Им удалось заставить власти пойти лишь на некоторые уступки, в частности, предоставление отдельным группам алжирцев (буржуа, землевладельцам и чиновникам) права голоса на выборах в органы самоуправления.
Более весомую роль в национально-освободительном движении сыграла праворадикальная организация «Североафриканская звезда», созданная в 1926 г. алжирскими рабочими. В 1929 г. за пропаганду независимости Алжира она была запрещена французскими властями, но продолжила свою деятельность нелегально: сначала в Париже, а с 1936 г. — опять в Алжире. Впоследствии на ее основе известным алжирским политиком, приверженцем арабского национализма Мессали Хаджем была создана Партия алжирского народа. В 1931 г. возникла Ассоциация алжирских улемов (мусульманских теологов), выступавшая за развитие культуры и просвещения на арабском языке, за прекращение вмешательства колониальных властей в дела мусульманского культа, в 1936 г. — Алжирская коммунистическая партия, а в 1938 г. — Алжирский народный союз во главе с одним из лидеров борьбы за независимость Алжира, придерживавшимся умеренно националистических взглядов Ферхатом Аббасом. Деятельность всех этих движений и партий, подчас противоречащих друг другу, создавала в стране весьма напряженную обстановку. Характеризуя ее, Р. Г. Ланда писал, что в сочетании с «вызреванием алжирского национального самосознания это постепенно превращало сформировавшееся в Алжире колониальное общество в социально-политический пороховой погреб».
Политическая борьба, как это уже отмечалось, способствовала отмене основных статей «Туземного кодекса» и предоставлению алжирцам некоторых демократических свобод, в том числе права состоять в политических партиях и профсоюзах. Но других, существенных изменений в колониальном режиме не произошло. А с началом Второй мировой войны и особенно после капитуляции французского правительства маршала Петена в стране заметно усилилась реакция. «Вступление Франции в войну в сентябре 1939 г., — по словам Р. Г. Ланды, — означало для Алжира всеобщую мобилизацию, подчинение экономики военным нуждам, но прежде всего — разгул репрессий и прекращение легальной деятельности национальных партий». С тех пор в течение почти двух лет Алжир служил источником сырья и продовольствия для фашистских Германии и Италии.
Только с ноября 1942 г., когда на территории Алжира был высажен англо-американский десант, страна приняла участие в военных действиях на стороне союзников борющейся Франции. Незадолго до этого в ней начал работать Французский комитет национального освобождения (ФКНО), преобразованный из «Свободной Франции». Основные его функции состояли в руководстве действиями антифашистов для «полного освобождения французских территорий и территорий союзников» и представительстве интересов Французской республики за рубежом. ФКНО отстранил от власти скомпрометировавших себя представителей администрации (вишистов) и объединил все национальные силы в борьбе против фашистов. В то же время этот комитет, возглавляемый генералом де Голлем, отверг требования группы буржуазных националистов во главе с Ф. Аббасом, изложенные в принятых в 1943 г. «Манифесте алжирского народа» и «Проекте реформ». А состояли они в следующем: ликвидация привилегий европейского меньшинства, участие алжирцев в управлении страной и созыв Учредительного собрания Алжира после окончания войны. В ответ французские власти репрессировали их составителей, а в марте 1944 г. издали указ о предоставлении прав французского гражданства лишь алжирской элите. Все это увеличивало нарастание недовольства населения. Чашу терпения переполнила привычная для французских властей «забывчивость». Дело в том, что, набирая алжирских добровольцев для войны с немецким и итальянским фашизмом, представители «Свободной Франции» обещали в случае победы предоставить Алжиру независимость. И судя по данным, приведенным П. П. Черкасовым и Р. Тисой, на этот призыв откликнулась масса людей: выходцами из Алжира была полностью укомплектована 3-я алжирская пехотная дивизия, 60 % из которых составляли мусульмане, а всего в борьбе против фашизма активно участвовали более 300 тыс. алжирцев.
Но как только с последними залпами войны в Европе повеяло освобождением, французские власти напрочь «забыли» о своем обещании. И тогда в очередной раз обманутое алжирское общество, давно уже сформировавшееся «в социально-политический пороховой погреб», взорвалось…