Сразу оговорим: речь здесь пойдет не о колониях в прямом смысле этого слова, то есть не о зависимых территориях, находящихся под властью иностранного государства (метрополии), не имеющих самостоятельной политической и экономической власти и управляемых на основе особого режима. Так называемые «дочерние республики», массово создаваемые Наполеоном в Европе на основе захвата и «перекраивания» территорий европейских государств, были де-юре суверенными, а де-факто… Впрочем, обо всем по порядку.
Свою всеевропейскую империю император французов создавал путем завоевательных походов на протяжении 1800–1812 годов. Но начало ей было положено еще весной 1796 г., когда молодой генерал во главе Итальянской армии в течение двух недель в шести сражениях разбил австрийские войска и вошел в Милан, а к июню полностью очистил от них Ломбардию. Успеху этой военной кампании, как отмечал А. Манфред, способствовали главным образом «предельная быстрота и маневренность», высокий темп наступательных операций. Но немалое значение имело и то, что в стране «по мере продвижения французских войск росли антифеодальные, антиабсолютистские настроения», являвшиеся следствием Великой французской революции и провозглашения Первой Французской республики. Поэтому итальянцы восторженно встречали солдат Наполеона как освободителей, избавляющих их от австрийского владычества, несущих им республиканские идеалы свободы, равенства и братства, за которые они были готовы бороться бок о бок с французами. Сам же генерал поначалу отнесся несколько настороженно к идее «революционизировать» Пьемонт, Ломбардию или другие итальянские области. Но очень скоро, как пишет Манфред, понял, что «итальянская революция становилась союзником в войне против феодальной империи Габсбургов», а значит ее целесообразно было бы всячески поддерживать.
Особенно большое стремление к независимости и свободе обнаружилось в революционном движении жителей Ломбардии. В связи с этим, по словам историка, Наполеон срочно запросил инструкции от Директории: «Если народ потребует организации республики, должно ли ее предоставить? Вот вопрос, который вы должны решать и сообщать о своих намерениях. Эта страна гораздо более патриотична, чем Пьемонт, и она более созрела для свободы». В результате в 1797 г. на территории Ломбардии была создана Цизальпинская республика — «дочернее» государство-сателлит Первой Французской республики. Оно было «сшито» по образу лоскутного одеяла, путем соединения уже существовавших до этого Транспаданской и Циспаданской республик и включало, помимо Ломбардии, Модену, герцогство Масса и Каррара, а также отнятые от Папской области Болонью, Феррару и Романью, часть герцогства Парма и (с осени 1797 г.) часть швейцарского кантона Граубюнден.
По такому же принципу формировались и шесть самых первых «дочерних республик» в 1796 г.: Лигурийская, Пьемонтская, Болонская, Циспаданская, Транспаданская республики и Республика Альбы. За время похода Наполеон неоднократно перетасовывал эти и другие итальянские территории, как карты в колоде. В результате одни из них распадались, вместо них появлялись другие. Так, в 1797 г. были образованы еще шесть республик: Венецианская, Бергамская, Цизальпинская, а также республики Брешия, Крема и Анконы, в 1798 г. — Римская, Тиберинская и Леманская, а в 1799 г. — Этрускская, Неаполитанская и Республика Пескары.
Надо сказать, что подобные дробные государственные образования — вассальные республики — Франция создавала и до наполеоновских завоевательных походов, отхватывая куски территорий от соседних стран. В их числе можно назвать Рурикскую республику, созданную на территории Базеля в 1792 г., Майнцкую республику, образоаанную на территории Рейнланд-Пфальца в 1793 г., Булонскую (1794–1795) и Батавскую республики, существовавшую в 1795–1806 гг. в Нидерландах. Но что касалось политического будущего завоеванных областей Италии, то придавать им какой бы то ни было государственный статус правящая во Франции Директория пока не собиралась. На этой почве между нею и главнокомандующим Итальянской армией продолжались разногласия на протяжении всей кампании. Вот как описывал точку зрения правительства по этому вопросу А. Манфред: «Распоряжения Директории сводились к двум основным требованиям: выкачивать из Италии побольше золота и любых других ценностей — от произведений искусств до хлеба и не обещать итальянцам никаких льгот и свобод. По мысли Директории, итальянские земли должны были оставаться оккупированными территориями, которые позже, при мирных переговорах с Австрией, следует использовать как разменную монету, например можно отдать их Австрии в обмен за Бельгию или территорию по Рейну и так далее, или Пьемонту как плату за союз с Францией».
Бонапарт же не соглашался с политикой, навязываемой ему Директорией. Нет, его не смущала необходимость накладывать на побежденную страну контрибуцию, да и монархическую власть он считал возможным на какое-то время сохранять «там, где это было выгодно или целесообразно» (так это случилось в Пьемонте и в Тоскане). Но в остальном его политика противоречила директивам, получаемым из Парижа. «В очевидном противоречии с предписаниями Директории, — пишет А. Манфред, — которые он практически саботировал, прикрываясь разными отговорками, он вел дело к скорейшему созданию нескольких итальянских республик. Позже он пришел к мысли о необходимости создания системы дружественных Франции и зависимых от нее республик. Как писал Дюмурье[6] Павлу I, в 1797 г. Бонапарт, выступая в Женеве, в Сенате, говорил: „Было бы желательно, чтобы Франция была окружена поясом маленьких республик, таких как ваша; если он не существует — его надо создать”». И как мы уже увидели из приведенных здесь данных, за два года Итальянского похода генерал в этом преуспел. Он действовал так, как если бы инструкций Директории, которые предписывали «сохранять народы в прямой зависимости от Франции», не существовало.
Генерал активно способствовал созданию независимых итальянских республик, связанных с Францией общностью интересов. Но при этом он исправно отправлял в Париж немалую контрибуцию, налагаемую на население завоеванных земель. «Могла ли Директория отказаться от такого важного источника пополнения всегда пустой казны, а заодно, может быть, и собственных карманов? Обеспечит ли этот непрерывно поступающий из Италии золотой поток другой генерал?» Ответ на эти вопросы, поставленные А. Манфредом, был очевиден: пока Бонапарт обеспечивает приток денег в страну, приходится смотреть сквозь пальцы на его своеволие.
Что же касается внешнеполитических устремлений Директории по отношению к завоеванным итальянским землям, то в трактовке Талейрана они выглядели довольно узкими и прямолинейными. Вот что он писал в своих «Мемуарах»: «Если бы Директория хотела в эту эпоху превратить Италию в оплот для Франции, она могла бы достигнуть этого, образовав из всей этой прекрасной страны единое государство. Но, далекая от этой мысли, она содрогнулась, узнав, что в Италии тайно подготовляется слияние новых республик в одну единую, и воспротивилась этому, насколько это было в ее власти. Она стремилась к образованию республик, что делало ее ненавистной для монархий, но желала вместе с тем образования только слабых и мелких республик, чтобы занимать военной силой их территорию под предлогом защиты их, а в самом деле — чтобы подчинять их себе и продовольствовать за их счет свои войска, вследствие чего она делалась ненавистна тем же самым республикам».
В отличие от «ослепленной жадностью» Директории, молодой генерал видел свои задачи шире и глубже. По мнению А. Манфреда, он вел в 1796 г. «исторически более прогрессивную политику», стараясь приобрести для Франции «союзника в лице итальянского национально-освободительного движения». Но в то время как итальянцам из среды республиканцев казалось, что он «действует прежде всего как итальянский патриот», на самом деле его политика определялась исключительно интересами Франции. Достаточно четко и определенно это прозвучало в его заявлении австрийскому дипломату, графу Людвигу фон Кобенцлю на переговорах с Австрией, в котором им было сказано: «Французская республика рассматривает Средиземное море как свое море и намерена в нем господствовать». Другими словами, Наполеон стал первым в Европе, кто попытался превратить Средиземное море во «французское озеро». А его пылкие итальянские почитатели поначалу и не заметили, как, избавившись с его помощью от австрийской зависимости, они сразу же стали зависимы от Франции. Только с весны 1797 г. итальянцы стали отчетливо обнаруживать в политике Бонапарта проявление завоевательных тенденций.
Образование на завоеванных территориях многочисленных «дочерних, сестринских или клиентских республик» с правительствами, основанными на национальном принципе, воспринималось как свежий глоток свободы и способствовало росту национального чувства на всем европейском континенте.
На самом же деле эти государственные образования были всего лишь одним из вассальных по отношению к Французской республике режимов, установленных Бонапартом по мере оккупации различных частей Европы в период наполеоновских войн. Он очень толково и умело использовал республиканские принципы в качестве способа управления оккупированными территориями путем сочетания французских и местных органов власти. Существование этих республик обычно зависело от присутствия французских войск, а французская администрация часто имела своей единственной целью выкачать из них как можно больше ресурсов (продовольствия, денег и солдат) в пользу Франции. В качестве примера могут служить данные, приведенные в статье «Сколько стоили наполеоновские войны» российского журналиста А. Н. Волынца: «Только из Милана в 1796 году он выкачал 20 млн франков контрибуции (или почти 6 тонн золота). Римскому Папе в том же году пришлось отдать корсиканскому «рэкетиру» 21 млн франков и большое количество не поддающихся оценке произведений искусства эпохи Возрождения». Так что, официально являясь суверенными государствами, по сути, все эти пресловутые республики мало чем отличались от колоний.
Необходимо отметить, что к концу первого Итальянского похода в поведении и образе жизни Бонапарта произошли заметные изменения. Его реальная власть в Италии стала огромной, а вместе с ней к нему пришли большие деньги и роскошь. После Леобенских соглашений (17 апреля 1797 г.) у генерала армии победителей даже появился свой блестящий двор, весело проводивший время на больших приемах и званых обедах. Некоторые из биографов Наполеона поспешили усмотреть за всем этим появление у него планов овладения троном. Но скорее всего они зародились в его голове во время второй Итальянской кампании, еще более успешной, нежели первая. По ее результатам Австрия отказалась от Бельгии, Люксембурга, германских владений на левом берегу Рейна и признала образованные Наполеоном Батавскую республику (Голландия), Гельветическую республику (Швейцария), Цизальпинскую и Лигурийскую республики (Генуя и Ломбардия). Французские войска также заняли Пьемонт.
Хотя республиканский генерал, ставший к тому времени уже Первым консулом Франции, по-прежнему создавал в Европе новые республики, в его внешнеполитической деятельности все отчетливее стали проявляться «монархические нотки». Особенно это обнаружилось при решении судьбы Тосканы. «Во Флоренции была смещена старая династия, — писал А. Манфред, — это никого не удивляло, к этому с некоторых пор привыкли. Но Тоскана не стала еще одной дочерней республикой, подобно Лигурийской или Гельветической. Она была превращена в королевство Этрурии, и королевский престол был отдан инфанту Пармскому. Объяснили, что это результат сделки в Сент-Ильдефонсе с Испанией, но эти объяснения не устраняли чувство неловкости: Французская республика учреждает монархии. Когда в мае 1801 года король Этрурии и его супруга, сестра испанского короля, прибыли в Париж и в их честь министры стали давать балы за балами, это чувство неловкости возросло». «Генерал Бонапарт создал много республик, Первый консул умудрился создать короля», — писал Тибодо[7]».
Совсем скоро Наполеон сам приобщится к царственным особам, став императором французов, и с тех пор будет щедро раздавать монархические титулы всей своей родне, не забывая при этом и о себе. В связи с этим достаточно упомянуть хотя бы такой факт: в 1805 г. он провозгласил Королевство Италия вместо Цизальпинской республики, объявив себя итальянским королем. Описывая это событие, А. Манфред заключает: «Рассчитывая решить все проблемы европейской и мировой политики одним ударом — прыжком через Ла-Манш, Бонапарт вел в Европе открыто агрессивную политику, не заботясь о последствиях. В июне 1804 года Лигурийская республика была попросту присоединена к Франции. В мае 1805 года с помпой и шумом он совершил торжественное путешествие в Италию. Император французов, мог ли он оставаться президентом Итальянской республики? В Милане в торжественной обстановке он возложил на свою голову железную корону итальянских королей. Он хотел теснее привязать к себе Италию и вторым лицом в Итальянском королевстве — вице-королем — назначил своего пасынка Евгения Богарне». Следующей представительницей семейства Бонапартов, получившей владения в Италии, стала сестра императора Элиза Бачокки. Таким образом, как справедливо отмечает историк, «с 1804 года в политике Бонапарта, в политике Франции появляется новый элемент, которого не было ранее, — династические интересы, интересы, связанные с новой формой организации государственной власти, с превращением Франции в империю — наследственную монархию».
На то, что Бонапарт теперь желает «править — и править наследственно, как он к тому стремился», неоднократно указывал в своих «Мемуарах» Талейран. В частности, он писал: «Став императором, Наполеон не желал более республик, особенно по соседству с собой. Поэтому он сменил правительство Голландии, а затем добился того, что у него стали просить на королевский престол этой страны одного из его братьев». И далее: «Сказанные им однажды роковые слова, что еще при его жизни его династия будет самой древней в Европе, объясняют, почему он раздавал своим братьям и супругам своих сестер троны и владения, полученные им благодаря победам и вероломству. Таким образом он роздал Неаполь, Вестфалию, Голландию, Испанию, Лукку, даже Швецию, так как лишь желание угодить ему заставило избрать Бернадота шведским наследником престола.
Эти вновь созданные монархи либо оставались в сфере его влияния и становились исполнителями его воли, и в таком случае они не могли пустить корней в доверенной им стране, либо же они ускользали из-под его влияния…»
Талейран упоминал также о том, что неоднократно пытался «умерить аппетит» императора и предотвратить некоторые его новые захваты. В частности, говоря о судьбе Пьемонта, он заявлял: «Пьемонт должен был быть возвращен королю Сардинии немедленно после заключения Люневильского мира: он лишь временно находился в руках Франции. Возвращение его было бы одновременно актом бесспорной справедливости и проявлением весьма мудрой политики. Бонапарт же, наоборот, присоединил его к Франции. Я делал напрасные усилия, чтобы отклонить его от этого шага. Он считал, что это в его личных интересах, ему казалось, что этого требует его самолюбие, и оно взяло перевес над всеми соображениями осторожности».
Изображая себя этаким поборником справедливости, Талейран конечно же изрядно лукавил. В действительности он не только не сдерживал захватнический пыл императора, но и ловко руководил его действиями в этом направлении, если видел появление на горизонте личной выгоды. Ведь, по словам Е. Тарле, «Талейран жил „душа в душу” с Наполеоном все первые восемь лет диктатуры, и — что бы он впоследствии ни утверждал — никогда он в эти годы не отваживался остановить Наполеона, уговорить его хоть несколько умерить территориальное и всяческое иное завоевательное грабительство, никогда он не пытался давать советы умеренности и благоразумия, на которые он так щедр задним числом в своих мемуарах». Говоря о взаимопонимании императора и его министра иностранных дел, историк так описывал процесс их сотрудничества: «Наполеон, завоевывая Европу и превращая в вассалов и покорных данников даже тех государей, которым он оставлял часть их владений, постоянно тасовал и менял этих подчиненных ему крупных монархов и мелких царьков, перебрасывал их с одного трона на другой, урезывал одни территории, прирезывал новые уделы к другим территориям. Заинтересованные старые и новые, большие и маленькие монархи вечно обивали пороги в Тюильрийском дворце, в Фонтенбло, в Мальмезоне, в Сан-Клу. Но Наполеону было некогда, да и нелегко было застать его и получить аудиенцию при непрерывных его войнах и походах. И кроме того, Наполеон принимал свои решения, только выслушав доклад своего министра иностранных дел». Вот это последнее предложение прямо указывает на то, что дела в вассальных государствах всеевропейской империи Бонапарта немало зависели от докладов Талейрана. А те, в свою очередь, — от материального вознаграждения, получаемого этим «главным мздоимцем Франции» из рук монарха-просителя.
Да и сам новоиспеченный император, видимо, из уважения к своему большому титулу, требовал от покоренных государств все больше и больше средств. Вот лишь несколько примеров, приведенных А. Н. Волынцом: «Став императором, Бонапарт повысил свои расценки — разгромив Австрию в 1805 году, он получил с нее контрибуцию в 100 млн франков, эквивалент 440 тонн чистого серебра. Это равнялось пятой части всех доходов бюджета Франции в том году. Но если бюджет составляют тысячи разбросанных по стране денежных ручейков, часто безналичных, то военная контрибуция — «кошелек» здесь и сейчас, набитый высоколиквидной «наличкой» из золота и серебра.
Это у Льва Толстого «небо Аустерлица» стало поводом к философским размышлениям о жизни и смерти, а для Наполеона оно было поводом выбить из австрийцев 100 млн и заодно, войдя во вкус, попросить 44 млн франков с королей Испании и Португалии. Такую «просьбу» Бонапарт даже ничем не мотивировал — просто потребовал деньги по праву сильного. Португальскому королю, чтобы «подарить» Наполеону такую сумму, пришлось не только отдать фамильные бриллианты, но и изъять в стране все серебряные монеты, заменив их бумажными банкнотами».
Но и эти суммы не были для Наполеона пределом. Историк пишет: «По мере военных успехов аппетиты Бонапарта росли. В 1806 году, разгромив Пруссию, он получил с нее 159 млн франков контрибуции. И это только наличностью! Кроме того, у Пруссии забрали 40 тысяч лошадей и товаров на сумму 600 млн франков. То есть разгром германского королевства дал Наполеону сумму, равную доходам французского бюджета за весь год.
Для этих операций у Наполеона был специальный бухгалтер в погонах, генерал-интендант Пьер Дарю. По скрупулезным подсчетам Дарю, кампания против Пруссии стоила 212 879 335 франков, а по итогам победы только наличностью армия Наполеона собрала 248 478 691 франк. То есть такая война ничего не стоила французским налогоплательщикам — наоборот, приносила Франции ощутимую прибыль».
Континентальная политика императора Наполеона резко отличалась от прежней политики Наполеона — командующего Итальянской армией. Если раньше, по словам А. Манфреда, «он смело шел на развязывание антиавстрийского — национально-освободительного и антифеодального движения итальянского народа», то после его восхождения на трон от подобной «стратегии социальной войны» не осталось и следа. «В 1805 году, — пишет историк, — воюя с той же Австрией на территории самой Австрии, где стонали под гнетом Габсбургов венгры, чехи, словаки, поляки, он [Бонапарт. — Авт.] отказался привлечь их как союзников. Союз с народами он заменил союзами с королями; общность интересов антифеодальной борьбы он заменил общностью интересов монархов, скрепленной брачными контрактами».
Анализируя эти отношения, с полным правом можно утверждать, что теперь Наполеон видел в этих искусственно созданных им государствах-королевствах не столько союзников, сколько свои потенциальные колонии. Недаром некоторые из них являлись полуавтономными образованиями: либо протекторатами (как Великое герцогство Варшавское), либо одними из департаментов Франции (как Лигурийская республика). И создавались они уже не силой оружия, а одним росчерком императорского пера. «Снова разгромив Австрию в 1809 г., — писал Е. Тарле, — вынудив ее в Шенбрунне к новому позорному и убийственному миру, женившись сейчас же после этого на дочери австрийского императора, владычествуя прямо или косвенно, через своих наместников и вассалов, над всей Европой, Наполеон принялся уже не войнами, а простыми декретами присоединять новые и новые страны к своей колоссальной державе». О каком суверенитете этих государственных образований могла идти речь, если правление в них осуществлялось по указке императора французов, его ставленниками и в соответствии с французскими законами? Вот лишь несколько характерных примеров.
Одно из таких вассальных государств Франции — Великое герцогство Берг было основано Наполеоном после его победы под Аустерлицем в 1805 году. В марте 1806-го он отдал его во власть своего зятя Иоахима Мюрата, а после того, как тот в 1808 г. стал королем Неаполя, герцогство в течение года управлялось по личной унии самим Наполеоном. Затем великим герцогом был назначен малолетний принц Наполеон Луи Бонапарт, сын старшего брата Наполеона — Луи Бонапарта, короля Голландии. Фактически же герцогством на правах опекунства управлял французский чиновник Пьер Луи Редедер. И только в 1815 г. на Венском конгрессе герцогство Берг было признано прусским владением.
Подобную участь разделило и другое зависимое от Франции государство — Королевство Вестфалия, существовавшее в 1807–1813 гг. на территории современной Германии. Наполеон попытался создать из него «образцовое государство». Во главе его он поставил еще одного из своих братьев — Жерома. Тот в конце 1807 г. даровал стране конституцию, составленную конечно же по французскому образцу. В соответствии с ней отдельные провинции королевства должны были выплачивать французской империи значительные суммы в виде контрибуций и содержать на свой счет французские гарнизоны. Так же, как и герцогство Берг, большинство земель королевства Вестфалия по решению Венского конгресса в 1815 г. было передано Пруссии.
Характерная тенденция перехода от марионеточных республик к монархиям, управляемым родственниками Наполеона I или им самим через вице-королей, отразилась в судьбе Королевства Голландия. В 1806 г. оно пришло на смену Батавской республике, или Республике Соединенных провинций, существовавшей на территории этой страны с 1795 г. На престол Голландии Наполеон посадил своего младшего брата Людовика Бонапарта. Но в 1810 г., будучи недовольным правлением брата, который решился проводить собственную политику и стремился отстаивать интересы голландцев, он просто-напросто упразднил нидерландскую государственность и объявил об аннексии всей Голландии Францией.
Интересный пример непосредственного политического вмешательства Наполеона в дела «дочерних республик» представляет Гельветическая республика — государство, существовавшее с 1798-го по 1803 год на территории современной Швейцарии. В течение этих пяти лет там шла упорная борьба между партией унитариев, приверженцев единой Гельветической республики с централизованной властью, и федералистов, сторонников прежней кантональной системы. При содействии Бонапарта между обеими партиями велись переговоры, в результате которых в 1801 г. была пересмотрена конституция.
Но волнения в стране, ослаблявшие обе партии, продолжались. Это благоприятствовало замыслам Бонапарта, давая ему возможность вмешиваться в качестве посредника в швейцарские дела. Он позволил унитариям снова произвести переворот (17 апреля 1802 г.) и затем вывел из Швейцарии французские войска. Обстоятельство это послужило сигналом к общему восстанию федералистов. Гельветическое правительство вынуждено было бежать из Берна в Лозанну и обратилось с просьбой о посредничестве опять-таки к Наполеону. Последний приказал восставшим сложить оружие и предложил прислать в Париж представителей обеих партий, чтобы вместе с ними выработать проект новой конституции. А для подкрепления своих требований он приказал маршалу Нею с армией в 12 тыс. человек снова вступить в Швейцарию. 19 февраля 1803 г. Наполеон провозгласил Акт посредничества, который в основном был компромиссом между старым и новым порядком и упразднял централизованное государство.
На фоне всех этих примеров положение, сложившееся благодаря политике Наполеона в Великом герцогстве Варшавском, выглядит просто анекдотическим. Оно было создано в 1807 г. и тогда же получило утвержденную им конституцию. Герцогом император французов назначил короля Саксонии Фридриха Августа I. И хотя в соответствии с конституцией герцогство имело собственное правительство, Государственный совет и независимые суды, употребление в нем в политическом смысле слов «Польша», «польский»… не допускалось. А когда в стране с 1 мая 1808 г. был введен Кодекс Наполеона, состояние ее суверенитета стало равно нулю, о чем красноречиво свидетельствовала такая эпиграмма: «Княжество Варшавское, король саксонский, армия польская, монета прусская, кодекс французский». Чем, позвольте спросить, такое марионеточное европейское государство отличалось от американских, азиатских или африканских колоний? Разве что отсутствием рабства…
Тем не менее большинство из государственных образований, созданных Наполеоном в Европе, просуществовали до 1815 г. и исчезли с ее карты только после его низвержения. Почти два десятилетия они служили мощным источником наполнения французской казны, пополнения наполеоновской армии наемниками, способствовали росту славы и величия самого Бонапарта. Все они появились благодаря его захватническим войнам, которые, как справедливо отмечал А. Н. Волынец, «были крайне выгодными финансовыми мероприятиями». В результате образования такой всеевропейской империи «по большому счету, вся Европа под Наполеоном работала на «старые департаменты» Франции». Это утверждение, высказанное А. Ю. Щербаковым, он подкрепляет весомыми примерами: «Так, к примеру, за попытку вывезти из Франции какие-нибудь новые технологии полагался тюремный срок. Заметьте — за вывоз в земли, которые даже формально находились под полным контролем Наполеона. То есть он элементарно «опускал» экономику подчиненных стран. Зачем? Чтобы не было конкурентов для «старых департаментов».
Из завоеванных стран разнообразными способами тянули деньги. Делалось это просто и без затей. Император обращался к какой-то стране, а иногда и отдельному городу и требовал «отстегнуть» столько-то. Так, с благодарной Польши Наполеон слупил 35 миллионов франков. Он методично претворял в жизнь принцип, выдвинутый им еще в первом Итальянском походе: «война должна кормить себя сама». Только вот масштабы возросли на несколько порядков». Из этого всего историк делает вывод, к которому присоединяются и другие его коллеги: «По сути, это была та же самая колониальная политика».
По общему мнению исследователей, эта наполеоновская «континентальная колонизация» оказалась гораздо удачнее его заморской колониальной политики, в которой ему довелось не раз испытать горечь поражений. И первое из них настигло его в некогда самой богатой южноамериканской колонии Франции — в Сан-Доминго.