Говоря по правде, Далра надеялась на помощь Амираны. Но если за дело возьмётся сама Джеххана — что ж, тем лучше.

Задумчиво улыбнувшись, Далра заговорила:

— Мудрость благороднорожденной госпожи превосходит моё разумение. Действительно, в доме госпожи имеется одна вещь, которую я хотела бы заполучить, и для этого прилагала немало стараний.

Джеххана фыркнула:

— Ха! Я так и знала! И что же это за вещь?

— Она принадлежала покойному отцу вашего мужа, госпожа, благороднорожденному Хафесте. Насколько мне известно, он всегда держал её при себе, а ваш муж нынче не обращает на неё внимания, иначе я бы не посмела…

— Да-да, конечно, не посмела бы, — фыркнула Джеххана. — Говори уже, что за вещь?

— Она похожа на яйцо. Тёмно-синее яйцо, которое временами испускает свет и тикает.

Вздрогнув, Джеххана посмотрела на сказительницу куда внимательней. Та ответила нарочито невинным взглядом и опустила ресницы в показном смирении.

— А ты не так-то проста, — наконец вымолвила Джеххана. — Да, я знаю о какой вещи ты говоришь, и, говоря по правде, не желаю, чтобы это демоническое яйцо оставалось в нашем доме. Но вот мой муж…

Далра понимающе кивнула:

— Ваш благороднорожденный супруг мечтает разгадать тайну, которую знал его почтенный отец. Я понимаю.

— А ты… — Джеххана подалась вперёд, — ты знаешь эту тайну?

— Увы, — покачала головой сказительница. — То есть я знаю, как должна работать эта вещь, но неспособна ни воспользоваться ею сама, ни научить других.

— Так зачем она тебе сдалась? — Джеххана вновь подозрительно нахмурилась.

— Не мне, госпожа. Её истинному владельцу, который… одолжил её благороднорожденному Хафесте.

Джеххана продолжала смотреть настороженно, и Далра тихонько вздохнула. Ладно, играть так играть. В конце концов, разве её не считали по праву одной из лучших сказительниц? Ей не впервой мешать правду с выдумкой, и делать это так, что пронимало даже отъявленных скептиков!

Когда она заговорила вновь, голос её звучал серьёзно и печально.

— Меня часто спрашивают, госпожа: что является самым главным в моём ремесле? И я всегда отвечаю, что это умение вовремя остановиться. Зачастую мне не верят, иногда смеются… Но я говорю чистую правду, которую знаю по собственному горькому опыту. Однажды я нарушила это правило… и с тех пор у меня уже не оставалось выбора.

Далра сделала вид, будто проигнорировала охранный жест для защиты от злых духов, который непроизвольно сделала Джеххана.

— У Хафесты… тоже не было выбора?

— Сложный вопрос, благороднорожденная госпожа. Боюсь, мало подвластный моему ничтожному разуму. Я не знаю и не могу знать на него ответа. Всё, что мне известно — истинный владелец этой вещи нуждался в помощи, и благороднорожденный Хафеста её оказал. За это его вознаградили. Теперь же, когда благороднорожденный с почестями отправился к предкам в царство Умбарта, владелец вещи желает вернуть её обратно. Он не знаком с вашим достойным супругом — и, насколько я поняла, не желает знакомиться. Он просто хочет получить то, что когда-то отдал в пользование отцу благороднорожденного Куддара. Пока он не желает… угрожать или предпринимать что-либо опасное для вашего рода. По крайней мере, так он утверждает. Не знаю, можно ли ему верить.

— Но почему он выбрал тебя для этой миссии? Почему не пришёл сам? Не пойми меня превратно, — Джеххана сухо усмехнулась, — я не желаю лично говорить с ним или видеть его. Это всего лишь вопрос.

«Ты уже поверила, — подумала Далра, вновь послушно кланяясь. — Ты заглотила наживку полностью. Что ж… осталось подсечь и вытащить рыбку на берег».

— И здесь я не знаю точного ответа, благороднорожденная госпожа. Могу лишь предполагать.

— Так предполагай!

— Слушаюсь. Из моего рассказа благороднорожденная госпожа не могла не понять, что существо, о котором идёт речь, ни в коей мере не является человеком. Бог он или демон — мне неизвестно, хотя я склоняюсь ко второму…

— Несомненно, демон, — буркнула Джеххана, вновь делая охранный жест. Далра кивнула, благоразумно оставив при себе мысли о глупости людей, делающих выводы по рассказам малознакомого человека.

— Мудрость благороднорожденной госпожи превосходит моё разумение, — сказала она вместо этого. Как и ожидалось, двусмысленности этой фразы, произнесённой весьма уважительным тоном, Джеххана не оценила, лишь благосклонно хмыкнув. — Так или иначе, госпожа, демоны делятся на тех, кто искушает и соблазняет людей, заставляя их грешить, и тех, кто насылает беды и несчастья, не особо интересуясь людскими желаниями и чувствами. Вашей почтительной служанке кажется, что мой… знакомый относится ко вторым. Он мало что знает о человеческом образе мыслей. То, что он отдал благороднорожденному Хафесте — своего рода… амулет. Эта вещь способна отводить несчастья и притягивать удачу, но она же может действовать и противоположным образом. Всё зависит от воли её истинного хозяина.

Далра многозначительно замолкла. Как и ожидалось, остальное Джеххана без труда домыслила сама. Держать в доме опаснейшую безделушку, ранее принадлежавшую демону, ей и до того не хотелось, а теперь должно было расхотеться совершенно и бесповоротно. Подождав, когда собеседница осознает всё в полной мере, сказительница вкрадчиво продолжала:

— Боюсь, благороднорожденный Куддар не послушает меня, если я… объясню, как обстоят дела на самом деле.

— Да знаю, знаю, — нетерпеливо отмахнулась Джеххана. — Мой муж… ему слишком дорога эта вещь.

— В память об отце, да, — кивнула Далра. — Я понимаю.

— Как память о невероятной удачливости отца во всех начинаниях, — мрачно поджала Джеххана губы. — Теперь я вижу, откуда у Хафесты взялась эта удачливость.

Сказительница печально вздохнула:

— И если бы дело было только в этом, госпожа! Не уверена, посмею ли я говорить…

— Да говори уже!

Далра резко подняла голову, словно человек, решившийся на невероятно смелый поступок. В глубине души ей было немного противно, но сказительница заглушила робкий голос совести. Случались в её жизни поступки и похуже.

— За сделки с демонами всегда нужно платить, госпожа. Всегда. Иначе не бывает.

Горько вздохнув и кривовато усмехнувшись, она закончила:

— Госпожа мучает и корит себя за… то, что случилось с её сыном. Не нужно. Здесь нет вашей вины. Совсем.

Эти слова попали точно в цель. Зрачки Джехханы дрогнули, губы сжались в тонкую линию. Далра видела, как в глазах жены Куддара полыхнула чистая, неистовая ярость, но сидела тихо и неподвижно, ведь этот гнев был направлен совсем не на неё.

Расчёт оказался верен. Впрочем, для понимания происходящего вовсе не требовалось быть великим мыслителем. Наверняка и Куддар упрекал жену за ущербного сына, и сама она не раз задавалась вопросом о том, почему боги так жестоко с ней поступили. Подобно другим недалёким людям, Джеххана готова была обвинить в своих бедах кого угодно — и Далра любезно предоставила ей эту возможность. Только и всего.

«Неплохо, — сказала себе Далра, наблюдая, как бешенство переполняет собеседницу и ищет хоть какой-нибудь выход. — Конечно, меня можно обвинить в том, что я играю с материнским горем — и это будет чистой правдой, но… всё равно неплохо».

Лицо сказительницы отображало лишь беспредельное сочувствие. Кое-как овладев собой, Джеххана прошипела:

— Вот, значит, как… Хафеста… проклинаю тебя, ты, мерзкий, отвратительный старик! Пусть в царстве Умбарта тебе не будет ни минуты покоя! Пускай адские гончие грызут твоё червивое тело! Проклинаю тебя, проклинаю!

Какое-то время Далра сидела молча, наблюдая, как беснуется собеседница, затем мягко вклинилась в бессвязный поток сетований и ругательств:

— Чувства госпожи так понятны и так естественны… Но на нас обращают внимание. Вряд ли эти чёрствые, бездушные люди сумеют понять глубину материнского горя.

Тяжело дыша, Джеххана резко кивнула и замолкла. Некоторое время она сидела, безжизненно глядя в никуда. Затем с усилием произнесла:

— Верно подмечено. Я… благодарна тебе за всё, что ты мне рассказала. За твою откровенность и… преданность интересам Амираны. Могу ли я быть уверена, что если отдам тебе эту дрянную вещь, то она не попадёт в руки моей дочери?

Далра сделала вид, будто содрогнулась.

— Амирана ничего не знает об этой вещи, госпожа, — ответила она. — Скажу честно: хоть я и размышляла о том, кого попросить об… услуге, но с Рани планировала поговорить в самую последнюю очередь, если ничто иное не сработает. Какие бы сплетни ни ходили по городу, я считаю, что Амирана хорошая девушка. Не желаю, чтобы она притрагивалась к чему-либо подобному.

— Рада, что наши мысли совпадают, — Джеххана всё ещё кусала губы, а костяшки стиснутых в кулаки пальцев оставались белыми, но видно было, как женщина усилием воли заставляет себя успокоиться. — И я рада, что наш разговор состоялся. Теперь я знаю, как обстоят дела, и знаю, что могу надеяться на твоё благоразумие. Что ты хочешь за эту… услугу? Для себя, я имею в виду. Счастье моей дочери мне очевидно.

— От вас, госпожа? Ничего. Мне дадут свободу — это больше, чем я смела надеяться ещё совсем недавно.

— Хорошо, — Джеххана кивнула и даже попыталась улыбнуться. Вышло не очень. — Хорошо, я помогу тебе. Я знаю, где лежит эта проклятая вещь, и принесу её тебе во время Праздника Луны. Ты же поможешь Амиране сбежать с этим северным, как там его.

— Тэрлем, госпожа…

— Неважно. Лишь бы он сделал мою дочь счастливой… далеко-далеко от этого чудовищного города.

— Так и будет, госпожа, — поклонилась Далра. — Так и будет.

— Да, — Джеххана говорила тихо, явно делая усилия для того, чтобы произнести то или иное слово. — Пусть будет так.

Обсуждение следующих шагов заняло совсем немного времени. Согласовав все скользкие вопросы предательства собственного мужа, супруга Куддара кивнула, встала из-за стола, бросив на деревянную столешницу пару серебряных дисков — один укатился вниз, но Джеххана не обратила на это ни малейшего внимания, проследовав к выходу. Хозяин заведения проводил её, беспрестанно кланяясь, но женщина не глядела на него, погрузившись в собственные невесёлые размышления.

Сказительница тоже поднялась — здесь ей больше нечего было делать. На губах её играла горькая улыбка, то и дело норовившая превратиться в гримасу отвращения. На языке горчило.

Когда-то (не так уж и давно) Аштаркам сказал: «Родная, я бесконечно люблю тебя, но как бы мне иногда хотелось, чтобы ты была меньше… собой». И сейчас Далра очень хорошо понимала, что бывший жрец имел в виду.

* * *

Спрашивается, кто может не любить праздники? Пышные одеяния, улыбки — как настоящие, так и притворные, — шорох платьев, негромкий гул приятных бесед, изысканные угощения, робкие ухаживания влюблённых юношей и нарочито нахмуренные брови отцов, за спиной у детей обсуждающих возможные помолвки…

Джамина терпеть всё это не могла. Она ненавидела подобные сборища так же сильно, как Имида их обожала. Разумеется, Джамина не пыталась что-либо объяснить сестре — зачем? Пускай порадуется. Тем более, сейчас. Кто знает, как скоро младшей сестричке предстоит горевать по утраченному отцу?

Подготовка к празднику началась с самого утра. Имиде не терпелось примерить новое платье, и Джамина позволила одеть и себя. Почему нет? Новый наряд тяжёл, к нему следует привыкнуть. Потом искусные рабыни наложили на щёки хозяек тонкий слой дорогих румян, начернили веки и ресницы, подкрасили губы. Затем пришла очередь целой армии парикмахеров. Тяжёлые косы девушек были расплетены, уложены в изысканные причёски, и лишь затем на них опустились невесомые, полупрозрачные покрывала, тщательно закреплённые изысканными заколками в форме экзотических цветов. Глядя в огромное бронзовое зеркало, Джамина не узнавала себя. Она походила сейчас на золотую статуэтку — очень дорогую, очень изящную, но совершенно неживую.

— Есть те, кто оживляет мертвецов, и те, кто превращает жизнь в застывший кусок металла, — пробормотала она. Имида повернулась к ней, хлопнула глазами недоумённо:

— Сестра, о чём ты? Мне… мне не нравятся твои слова.

Джамина встрепенулась:

— Прости, дорогая. Видимо, я слишком переволновалась: мысли разбегаются во все стороны. Ничего серьёзного я, конечно же, не имела в виду. А вот о твоей красоте я могу говорить очень долго и вполне серьёзно. Если ты не затмишь всех на этом празднике, значит, у нас город, переполненный слепцами.

Имида рассмеялась, польщённая, а Джамина вновь смогла углубиться в свои размышления. Те, кто делает живое мёртвым… В памяти сразу же всплыл Кайл Скорпион. Вот же негодный человечишка, нет ни дня, чтоб не напомнил о себе!

«Ты сама не можешь о нём забыть», — шепнула совесть, и Джамина скривилась. Рабыня, отвечавшая за вуаль, побледнела и упала на колени, но госпожа покачала головой и лениво дёрнула ладонью, отпуская прислугу. Затем, отвечая на вопросительный взгляд сестры, легонько фыркнула:

— Подумала о женихе.

Что самое неприятное, в этой фразе не было ни капли лжи. Имида пустилась в пространную успокаивающую речь, призывая наконец-то стать послушной дочерью, и Джамине оставалось лишь кивать и в нужных местах виновато улыбаться.

— Ты скажешь дядюшке? — внезапно спросила сестра, и Джамине пришлось сделать усилие, чтобы вернуться в реальность.

— Скажу о чём?

Имида нахмурилась:

— О женихе, разумеется! О чём же ещё?

Да уж, сказала себе Джамина, говорить дядюшке о том, что его вскорости ожидает, пока лишнее.

— Серьёзный вопрос, дорогая. Надо подумать. С одной стороны, отец не запрещал мне известить об этой новости весь Падашер, если не весь мир. С другой… как-то не хочется. Вдруг сорвётся, буду потом выглядеть, как дурочка, которую бросил мужчина.

— Ты будешь выглядеть, как ты, — покачала головой Имида. — Как девушка, которая отказала мужчине. Опять. Но, возможно, ты права. Пока придержим эту новость… до момента, когда отец рассердится и отдаст тебя в наложницы какому-нибудь провинциалу.