Мы подошли к вопросу, издавна занимавшему науку: кто создавал былины, в какой социальной среде надо искать их творцов? Отвечая на этот вопрос, нужно прежде всего вспомнить о роли сказителей-крестьян, которые явились хранителями эпической традиции, сберегли былины, донесли до нас это великое искусство.

В прошлом ученые буржуазной школы, склонные не верить в творческие способности народных масс, выдвинули теорию, согласно которой северные крестьяне переняли остатки живой былинной традиции от певцов, принадлежавших к верхам русского общества, творивших в княжеской среде и для нее. В крестьянской среде этот феодальный эпос не мог найти благоприятной почвы и постепенно затухал, искажался. Так называемая историческая школа в русской науке видела задачу в том, чтобы восстановить первоначальный облик этих песен, вернуть им их историческое содержание, понять их в связи с событиями летописной истории. Теория аристократического происхождения былин и теория первоначального конкретно-исторического характера их шли бок о бок.

В трудах советских исследователей было показано, что крестьянская точка зрения, так ярко и последовательно отраженная в былинах, не есть позднее привнесение и искажение, но органична для них. С другой стороны, было достаточно убедительно обосновано положение, согласно которому былины, известные нам по записям XVII—XX веков, не являются результатом качественных преобразований некоего предшествующего былинного исторического эпоса: древнерусская былина и та былина, которую мы знаем,— принципиально одно и то же, хотя, разумеется, поздние тексты несут в себе следы разнообразных изменений.[42]

Можно ли представить былины — какими мы их знаем — исполняемыми в княжеских дворцах, в присутствии самого князя и «бояр толсто-брюхиих», о которых так нелестно в них говорится, или в присутствии княжеской дружины, о которой былины вообще не упоминают, за редкими исключениями, а если и упоминают, то опять-таки без особого уважения? У княжеско-дружинной среды был другой эпос — следы его улавливаются в «Слове о полку Игореве», в рассказах летописей: это были песни, славившие победы князей и оплакивавшие их гибель, воспевавшие подвиги дружинных военачальников и «своих» богатырей. В таких песнях героика и патриотический дух неизбежно получали феодальную окраску. Былины лишь в малой степени могли перекликаться с феодально-дружинным эпосом, в целом же противостояли ему по всему своему содержанию, по направленности, по характеру историзма.

Иногда в качестве творцов древнерусских былин называют скоморохов — это они якобы передали крестьянам часть своего репертуара и сказительское мастерство. Такие предположения ошибочны. Разумеется, нельзя отрицать того, что скоморохи знали былины, исполняли их, а возможно, что отдельные сюжеты и сложились в скоморошьей среде (см. «Вавило и скоморохи»). Но северные сказители владели былинным эпосом независимо от скоморохов, они принесли их на берега северных рек и морей вместе с другими традициями древней народной культуры, быта, социальной организации.

Былинный эпос исконно создавался, хранился, поддерживался в памяти поколений в народной среде, он был всегда продуктом коллективного художественного творчества «эпической среды».

Чем объяснить, что былинный эпос в его живом состоянии сохранился вплоть до середины нашего столетия лишь в отдельных местах, преимущественно на окраинах России, в относительно отдаленных и «глухих» районах? Следует прежде всего заметить, что у нас нет твердых данных, которые бы позволили утверждать наличие в Древней Руси повсеместного одинакового распространения былин. Вполне возможно, что былинная традиция всегда жила очагами и что население Севера вышло из районов, где былины в средние века жили особенно интенсивно.[43] Другая существенная причина — эпическая традиция быстрее разрушается там, где интенсивнее, острее перемены социально-экономического, культурного, бытового порядка: этим, возможно, объясняется тот факт, что в середине XIX века в центральных русских губерниях собиратели не могли обнаружить настоящих очагов былинного эпоса. Русский Север стал своеобразным заповедником народной традиционной культуры и ряда бытовых, хозяйственных, общественных явлений. И эта роль выпала ему отнюдь не в силу его отсталости. Крестьянская жизнь северных районов характеризуется своеобразным сочетанием сравнительно высокого материального уровня, проникновения грамотности, связей с другими регионами — и устойчивости, во многом законсервированности культурных и бытовых традиций. Живая эпическая память севернорусских сказителей получает свое обоснование на фоне таких культурных явлений Севера, как замечательная деревянная архитектура, традиционная одежда, искусство резьбы и вышивки, богатство и устойчивость обрядовой жизни. Она опирается также на специфические формы хозяйства: собиратели былин неоднократно отмечали как типичное явление — присутствие былинных сказителей в артелях рыбаков, охотников, лесорубов; здесь исполнение былин оказывалось почти обязательной частью досуга.

Исследователи указывают еще на два существенных обстоятельства, подкреплявших жизнь былины на Севере: это, во-первых, свобода от помещичье-крепостной зависимости и, во-вторых, суровые природные условия, особые трудности хозяйственной деятельности,—то и другое способствовало формированию характера севернорусского крестьянина, которому свойственно было чувство достоинства, независимости, осознания своей силы. Это делало былины с их героями-богатырями духовно близкими людям Севера, хотя никогда не видели они былинных полей, дубовых лесов, княжеских теремов. О степени такой близости говорит и былинный эпизод, скорее всего и созданный северными сказителями,— свой первый подвиг, после исцеления, Илья Муромец совершает, очищая родительское поле от валунов и корней гигантских деревьев. Есть и другие примеры, свидетельствующие о желании сказителей сблизить былины и былинный быт с окружающей их действительностью.

Можно указать еще на один немаловажный фактор, способствовавший длительному сохранению былин северными и сибирскими крестьянами, донскими, терскими, уральскими, астраханскими казаками. Живя длительное время оторванными от основной массы своего народа, на далеких окраинах, в значительном удалении от исторических центров России, в тесном соседстве и постоянном общении с иноязычной, инонациональной средой, эти компактные этнографические группы остро и глубоко ощущали свою принадлежность к русской этнической общности и свое единство со всей Россией. Былинный эпос являлся одной из специфических форм выражения коренных связей с общерусской культурой, поэтическим воплощением исторической памяти и этнического (национального) самосознания. Собиратели былин зафиксировали немало свидетельств особенного, самого серьезного, благоговейного отношения к былинам, к их героям, к их содержанию в эпической среде XIX—XX веков.

* * *

Собирание былин, систематизация и публикация записей, изучение творчества сказителей, техники усвоения и исполнения старин, а одновременно и разработка сложнейших вопросов происхождения, истории былин — всем этим отечественная фольклористика занимается более полутора столетий. Наличие огромного числа подлинных, научных записей былин с обилием вариантов и множеством разного рода свидетельств о сказителях, о живом функционировании былин ставит русский эпос в ряд наиболее ценных и важных источников мирового эпосоведения и — одновременно — обеспечивает ему почетное место среди памятников эпического творчества народов мира.

В русской литературе и общественной мысли очень рано былины стали восприниматься в самом существенном их качестве — героико-патриотическом пафосе. Первым по времени богатырем русской литературы можно считать героя «Слова о полку Игореве» — Буй Тура Всеволода. Позднее былинный богатырь Алеша Попович становится историческим персонажем летописи — Александром Поповичем, вместе с семьюдесятью «храбрыми» погибшим в битве на реке Калке. О богатырях как реальных лицах упоминают и другие источники. Богатырские песни в XVII веке перекладываются в повести. Поэты XVIII — первой четверти XIX века включают мотивы былин в свои поэмы и стихи. Представления о богатырях — воинах высшей пробы — живы в сознании русских людей и наполняются особым содержанием в моменты, когда народ встает на защиту своей земли (Отечественная война 1812 года).

В русской национальной культуре XIX века, синтезирующей и перерабатывающей громадный творческий опыт народа многих веков, былины воспринимаются как существенная часть этого опыта, как выражение особенностей народной истории и народного духа. Естественно, что само понимание былин далеко не однородно.[44] Освоение былинных традиций передовым искусством идет в русле концепции В. Белинского, видевшего в былинах «живое свидетельство бесконечной силы духа», «отваги, удальства и молодечества».[45]

В лучших своих образцах русское искусство явило пример подлинно творческого и плодотворного освоения былинного эпоса — достаточно напомнить поэмы Н. Некрасова, оперы Н. Римского-Корсакова и М. Мусоргского, «Богатырскую симфонию» А. Бородина и «Фантазии на темы Рябинина» А. Аренского, полотна В. Васнецова, М. Врубеля, И. Репина.

В советской литературе устойчивый интерес к былинам, их героико-патриотическому пафосу, монументальным образам, глубине народного осмысления больших пластов действительности, самобытной поэтике находит разнообразное стилевое, жанровое выражение. Здесь уместно напомнить о поэме Маяковского «150 000 000», в которой новую, оригинальную интерпретацию получили поэтические принципы народного эпоса, или о шолоховском «Тихом Доне», пронизанном мотивами казачьего эпоса, или об образе Василия Теркина, «русского чудо-человека», опыты И. Сельвинского по переложению былин на современный поэтический язык и совсем в ином ключе исполненные сказания Б. Шергина, бережно сохраняющие поэтическую речь северного сказителя... Эти примеры, которые нетрудно умножить, показывают, сколь разнообразны пути современной литературы в освоении былинного наследия.

Бесценное творение русского народа — былинный эпос — продолжает питать искусство наших дней. Былины принадлежат к числу тех памятников прошлого, которые и поныне участвуют в формировании национально-патриотического самосознания нашего современника.

Б. Н. Путилов