Факт остается фактом: климат Земли меняется, идет потепление и содержание углекислого газа в Пятом океане (атмосфере) перевалило за 400 ррм (частей на миллион). В 1850-е — 250 ррм. Не беремся судить твердо о причинах, но чем больше в воздухе углекислого газа и метана — тем больше тепла сохраняется в атмосфере. Наступает «парниковый эффект», как на Венере.
Возможно, это несет нам новую эру жары и засух. Ураганов, наводнений и непривычных «скачков» погоды. Отвлечемся сейчас от установления точной причины: повинны ли в том насыщение воздушного океана парниковыми газами или же солнечная активность. Зададим главный вопрос: что это принесет русским, если они примутся строить свою империю-ковчег?
Давайте посмотрим на новомодную идею борьбы с «парниковым эффектом» и ростом содержания углекислого газа в воздушном океане Земли — на попытки улавливать техногенные выбросы двуокиси углерода, переводить их в жидкую форму и закачивать в недра планеты. Возьмем проект в Исландии, где работает геотермальная электростанция, использующая пар от вулкана Хейнгидль. Установка CarbFix сжижает углекислый газ, смешивает его с водой и подает смесь на место захоронения. Там мощные насосы закачивают жидкость на километровую глубину, в слой базальтовых пород («Популярная механика», август 2019 года).
Но вот беда: чтобы таким образом связать тонну углекислого газа, потребны 25 тонн пресной или опресненной воды. Что в итоге обходится в 25 долларов затрат на тонну злосчастного «парникового» газа. Берем в руки карандаш и считаем в столбик. Итак, ежегодный объем двуокиси углерода, выбрасываемого в атмосферу благодаря деятельности человека, — чуть более 40 миллиардов тонн (2018 год). То есть, даже если всю планету уставить подобными комплексами, каждый год на это придется тратить триллион долларов и триллион тонн пресной волы! Или, для наглядности, — 1 000 кубических километров ПРЕСНОЙ воды. Годовой сток Амазонки знаете? 6937,92 км3. Годовой сток Волги составляет 254 км3.
Да, очень неплохая идея — тратить столько воды и денег в мире, терзаемом дичайшей нехваткой пресной воды.
Понятно, что для снижения выбросов углекислого газа нужно не просто отказываться от сжигания угля — надобно отказываться от производства эверестов и монбланов одноразовых вещей. Ведь на их производство и приходится транжирить и топливо, и ту же пресную воду, потом еще тратя драгоценные ресурсы на свалки отбросов и их переработку. Требуется снижать «поголовье» самого расточительного и неэффективного вида транспорта — легковых автомобилей. Если в 1986-м по планете бегало полмиллиарда автомобилей, то в 2018-м — 1,2 миллиарда. К 2030-му их будет уже два миллиарда. Страшно подумать о поголовье автомобилей к середине столетия…
Как пишет профессор Лестер Туроу в своем «Будущем капитализма», американец, родившийся в 1990 году, произведет за время своей жизни 1 миллион килограммов атмосферных отходов, 10 миллионов килограммов жидких отходов и еще миллион кило отходов твердых. Чтобы иметь средний американский уровень жизни, он потребит за свою жизнь 700 тонн полезных ископаемых, 24 миллиарда британских единиц тепловой энергии (что равносильно 4 тысячам баррелей нефти), съест 25 тонн растительной пищи и 28 тонн мяса, что равносильно забою двух тысяч животных.
Но попробуйте-ка убедить жителей не только Запада, но и пробужденного Востока добровольно отказаться от возможности жить так же, как и западный средний класс! Начав в 1980-х Великое переселение промышленности из Соединенных Штатов и Европы в бедные теплые страны Азии, хозяева Запада запустили необратимый процесс. Подъем промышленности в Азии породил перемещение туда и финансов мира, и бурный рост нового обывательского, потребительского класса в возникающих мегалополисах и агломерациях. Сотни миллионов жаждущих хорошей жизни пополняют несметную рать пожирателей ресурсов, благодаря коим сонмища фабричных и выхлопных труб превращают Землю в подобие жаркой Венеры. А потом таких новых потребителей станет миллиард, в дополнение к миллиарду Запада. Попробуйте заставить индийцев или китайцев, попавших в разряд зажиточных, не покупать автомобилей. И получите не только «парниковый эффект», но и покрытые слоем пластикового мусора реки и моря. Уже сегодня богатеющие китайцы, уповая на бредовые рецепты своей медицины, создают богатейший спрос на услуги браконьеров, истребляющих ради покупателей из Поднебесной тысячи слонов и носорогов (ради их рогов и бивней), множество исчезающих видов диких животных.
Китай вообще пожирает все, как саранча. Иногда стоит обратиться к истории начала ХХ века, когда Китай был еще слаб. Но и в ту пору китайцы слыли истребителями природы. Ознакомимся с уникальным явлением в мировой литературе: книгами Владимира Арсеньева «Дерсу Узала» (основа — путешествие 1902-го) и «По Уссурийскому краю» (записи за 1902–1906 годы). Произведения военного востоковеда и путешественника Арсеньева есть сплав художественной литературы и точнейших дневников его полевых исследований. И там — полно о китайцах, которые тогда буквально заполоняли Приморье и вовсю его эксплуатировали. Причем именно самостоятельно — ибо сам Китай в те годы был единым весьма условно, его самого нещадно когтили западные державы и Япония. Но китайской народной экспансии это вовсе не мешало, как и варварскому истреблению китайцами природы (только СССР на 70 лет выставит китайцев отсюда, и только после 1991-го они вновь явятся в те же земли). Полистаем издание — В.К. Арсеньев. «По Уссурийскому краю. Дерсу Узала» — Москва, «Правда», 1983 год. Отмечу, что эта книга в РФ к экстремистским не причислена.
Арсеньев рисует одну и ту же жуткую картину в Приморье. Китайцы являются, создают организованные общины, в них выдвигаются лидеры. Китайцы, наплевав на формально русскую юрисдикцию, устанавливают свои законы. Местное население (тазов-удегейцев) они порабощают. То есть загоняют их в долги, зачастую подсаживая на опиум. Потом отбирают за долги жен и детей себе в рабство. Должник тоже пашет на кредиторов. Любое возмущение — и тазов убивают. Китайцы очень любили хоронить туземцев заживо (потом с ними самими это будут делать японские оккупанты в 1930-е). Арсеньев сам видел могилы живьем погребенных, убивших китайца-займодавца. К ногтю прижимают и корейцев. Сами китайцы выжимают из территории все — истребляют уникальную фауну, ищут коренья женьшеня, добывают водоросли и моллюсков. А умирать уезжают в родной Китай.
Вот Арсеньев рисует картинку: его отряд встречает корейцев, которые ловят карликовых оленей — кабаргу. Корейцы, поймав четырех кабарожек, оттаскивают в сторону трех, на съедение воронам. Почему? Да потому, что китайцы платят только за мускусные железы кабарги, а они — лишь у самцов. Китайские скупщики дают по рублю за железу. По словам корейского браконьера, они за сезон взяли 125 кабарожек, и 75 % из них — самки.
«…Куда ни взглянешь, всюду наталкиваешься на хищничество. В недалеком будущем богатый зверем и лесами Уссурийский край должен превратиться в пустыню…» — выводит перо Владимира Клавдиевича.
«У себя на родине китайцы уничтожили все живое. У них в стране остались только вороны, собаки и крысы. Даже в море, вблизи берегов, они уничтожили всех трепангов, крабов, моллюсков и всю морскую капусту. Богатый зверем и лесами Приамурский край ждет та же участь, если своевременно не будут приняты меры к борьбе с хищничеством китайцев…»
Эти строки Арсеньев написал, когда увидел у фанзы китайца сарай, целиком набитый оленьими жилами, связанными в пачки. Килограммов на 700 одних сухожилий. Ибо их охотно покупают в Китае. В том же сарае Арсеньев увидел и сотню шкурок молодых тюленей-сивучей.
«Большего хищничества, чем здесь, я не видел!» — пишет Арсеньев.
Неужели вы думаете, что КНР вот так просто откажется не наращивать потребление своего обывателя?
Новые богачи и просто обеспеченные обыватели тех же Китая да Индии хотят хорошо питаться, они желают кушать мясо. Причем не только птичье, но и свиное, и коровье. Между тем растущее птице- и животноводство тоже выступает как источник выбросов в воздух парниковых газов — метана и углекислого. Приведем любопытную статистику по состоянию на 2018-й.
Уже к этому моменту пастбища и поля кормовых культур занимали четверть площади суши. На питье птице и скоту шло 23 % годового расхода пресной воды, при этом мясное хозяйство дает на сегодня 40 % процентов ежегодных выбросов метана. На 7,5-миллиардное население планеты поголовье крупного рогатого скота составило 1 миллиард особей, свиней — 769 миллионов, кур — не менее 50 миллиардов. В 2018-м эксперты оценили выбросы птице- и животноводства в 8,1 миллиарда тонн в углекислом эквиваленте. То есть в 20 % всей искусственной эмиссии (Роман Фишман. «Новая пища» — «Популярная механика», август 2019 года). Согласно другой статистике в 2014 году человечество съело 62 миллиарда кур, 1,5 миллиарда свиней, 649 миллионов индеек, 545 миллионов овец, 444 миллиона коз и 300 миллионов коров. Всемирное производство мяса всех видов выросло с 275 миллионов тонн в 2007 году до 297 миллионов тонн в 2011-м. Динамика очевидна, к 2030 году объемы производства дорастут до 376 миллионов тонн в 2030-м и 465 миллионов тонн в 2050-м.
Каждый, кто видел огромные зловонные пруды-отстойники современных автоматизированных свинокомплексов, переполненные жидким навозом, понимает, о чем идет речь. Есть проблема и с горами помета от фабрик кур-бройлеров. По сути дела, нужна еще и дорогостоящая индустрия по полной переработке экскрементов птицы и домашних животных. Свиной навоз и птичий помет просто по полям не разольешь, не раскидаешь. Потребна микробиологическая обработка, те же калифорнийские черви для переработки. Все это еще надо потом вывезти на поля для удобрения. Пока никто не решает проблемы комплексно.
Можно забыть о планах всемирного отказа от производства мяса и перехода на кратно менее ресурсозатратное растениеводство (ибо не зря люди традиционно ели крайне мало мяса в доиндустриальную эпоху, вспомните традиционную русскую деревню, где мясо ели лишь по большим праздникам). Богатые и обеспеченные горожане вегетарианцами не станут, а спрос рождает предложение. Отнесем к области фантастики и массовый переход на питание белком, полученным из насекомых. Скорее, так питаться будут вынуждены в нищих странах к югу от Сахары и отчасти — в Азии. Ибо мир не представляет из себя одного социалистического государства с суровой распределительной системой. В богатых и богатеющих странах (Запада и нового «золотого миллиарда» в Азии) и далее станут развиваться комплексы мясного производства, усугубляя не только глобальную жажду, но и повышение содержания в атмосфере парниковых газов. Китай уже сегодня с охотой покупает свинину с титанических свиноферм, что строятся в русском Приморье, вызывающих ненависть местных жителей.
Переход на искусственное мясо из растительных белков? Сейчас много говорят об успехах калифорнийской компании «Невозможные съестные продукты» (Impossible Foods), сумевшей производить дешевую имитацию мяса из растительных белков. Для этого Impossible Foods использует природное соединение — легоглобин, изначально содержащийся в клубеньках бобовых (аналог миоглобина в мышцах). Только американцы получают легоглобин в огромных масштабах с помощью генетически модифицированных дрожжей. Смешивая легоглобин с растительными белками и жирами, компания получает довольно приличную имитацию мяса. Используются при этом белки и пшеницы, и сои. Есть и другие технологии. Например, выращивание мяса из стволовых клеток. Но они все-таки слишком дорого обходятся. К тому же даже самые дешевые технологии производства «растительного мяса» не остановят роста настоящих мясных и птицеводческих ферм. Рынком потребления «мяса из биореакторов» станут опять-таки очень бедные страны и слои населения да идейные «веганы». Что общей картины не изменит. Растущее поголовье домашних птиц и животных продолжит влиять на потепление климата и усугублять проблемы с питьевой водой, обострять нехватку земель для агрохозяйства.
Потому насыщение атмосферы углекислым газом никто в обозримом будущем не остановит. Никакие протоколы — ни Киотский, ни Парижский. Потому самое разумное со стороны русских — приготовиться к новому «углекислому» миру. В конце концов, в потеплевшем климате, да еще и при обилии углекислого газа увеличится плодовитость растений. Сельскохозяйственных тоже. Планете уже доводилось существовать при высоком содержании двуокиси углерода в воздушной оболочке. Причем задолго до появления человека. Например, в пермский период…
«Анализ событий, имевших место в ту далекую эпоху, может пригодиться при прогнозировании ситуации в будущем: если человечество сожжет все имеющиеся запасы ископаемого топлива, содержание СО2 в атмосфере поднимется с нынешних 0,036 % до 0,2 % — то есть примерно до уровня конца палеозойской эры.
Наблюдающийся сейчас рост концентрации в атмосфере парниковых газов, прежде всего диоксида углерода (СО2), нередко называют беспрецедентным и объясняют исключительно хозяйственной деятельностью человека — сжиганием ископаемого топлива. На самом деле это не совсем так. Анализ пузырьков воздуха, запечатанных во льду Антарктиды (такие данные по материалам станции «Восток» имеются за последние 420 тысяч лет), показывает, что содержание СО2 в атмосфере демонстрировало циклические колебания, из которых наиболее значительные, с периодом в 110 тысяч лет (так называемые циклы Миланковича), определяются регулярными изменениями параметров земной орбиты. Современное содержание СО2 — 360 ppm (parts per million — частей на миллион, иначе говоря — 0,036 %) — действительно самое высокое, по крайней мере, за последние полмиллиона лет, хотя надо заметить, что и в случае отсутствия человека на Земле сейчас было бы довольно тепло, а концентрация СО2 в воздухе составляла бы по крайней мере 280 ppm, как до начала широкомасштабного сжигания ископаемого топлива.
Однако в более далеком прошлом наша планета переживала и более серьезные повышения содержания углекислого газа в атмосфере. При этом жизнь на Земле продолжала существовать и развиваться. Так, в конце палеозойской эры, в самом начале пермского периода (примерно 300 миллионов лет назад) на смену очень долго (почти полмиллиарда лет) длившихся холодов пришло глобальное потепление, сопряженное с резким возрастанием содержания в атмосфере СО2 — от уровня, примерно равного современному (250 ppm), до 1 000 ppm, а затем и до 3 000 ppm (то есть почти в 12 раз)…»[7] «Изучение ископаемых остатков растений, произраставших в это время в тропических областях Лавразии, показало смену доминирующих форм, причем по мере потепления все больше распространялись растения с ксероморфными (засухоустойчивыми) признаками, указывающими на их произрастание в засушливых местах обитания…»[8]
Пермский период палеозоя (древней жизни) длился с 298–252 миллионов лет до наших дней. Насыщение воздуха углекислым газом не убило флору и фауну планеты. В этом периоде моря населяют странные и страшные моллюски — с витыми раковинами и осминожьими щупальцами (обилие углекислого газа в атмосфере привело к расцвету всяческих носителей раковин и панцирей). Они буквально выгоняют земноводных на жаркую сушу. Земноводные эволюционируют в пресмыкающихся. Рептилии приобретают гигантские размеры. Но это именно рептилии, а не динозавры. Появляются удивительные существа: зверообразные. Они были теплокровными, покрытыми шерстью (цинодонт) — но не млекопитающими. Они вылуплялись из яиц. Обитали тут и огромные тараканы, и стрекозы внушительных размеров.
Леса на засушливых просторах состояли не только из папоротников (голосеменных), но из хвойных деревьев, гинкго и саговников, похожих на пальмы. Здесь — царство буйных трав и цветковых. Обилие растительности и раковинно-панцирных живых существ насыщало воздух кислородом…
Поэтому человечество выживет в жарком мире, где воздушная оболочка насыщена парниковыми газами. Изменение внешних условий будет не слишком быстрым, но оно подтолкнет эволюцию и вида «человек разумный», и животных, и растений. Конечно, есть изрядная вероятность того, что всяческие бедствия сократят численность человечества. И хотя это — трагедия для «сокращаемых», для планеты в целом это не станет драмой. Ну поглотят пески растущих пустынь некоторые города и высушенные беспощадным солнцем кости погибших — мир от того не погибнет. Вопрос в другом: как великому русскому племени воспользоваться реалиями «парникового мира»? Ведь это и возможно, и необходимо.
В самом деле, территория Российской Федерации (не говоря уж о возможной объединенной империи из РФ, Белой Руси, Новороссии и Украины) содержит огромный потенциал для выживания и развития. Летать на своих авиетках-аэромобилях и на винтолетах-гиропланах мы сможем и в уплотнившейся атмосфере, да и наши гибридные летательные аппараты (новые дирижабли) станут грузоподъемнее. Везде мы сможем раскидывать наши футурополисы-поселения и находить Ларинские аномалии с выходом струй водорода из недр земных. А сдвижение рубежей теплого и умеренного климата на север открывает новые земли для ведения хозяйства. Итак, юг мы спасаем за счет орошения водами сибирских рек, а Север открывается для нового агрохозяйства.
Напомним, что если брать территорию Советского Союза, то площадь тундры — 300 миллионов гектаров. Пески — 68 миллионов гектаров. Мы еще не можем предсказать всех последствий возможного таяния вечной мерзлоты, тут образование болот и топей неизбежно. Однако болота осушаются с незапамятных времен. И образование новых «островов» для жизни и ведения агрохозяйства тут неминуемо. Ведь на нашем Севере полно света. Полярный день летом! И влаги тут вдосталь. Не хватает лишь тепла, а оно грядет.
Обычно мы говорили о русском поясе черноземов, идущем по территории нынешних РФ и Украины. Именно русскому ученому Василию Докучаеву (1846–1903) выпала судьба стать основоположником почвоведения, именно он первым изучил русский черноземный пояс. То есть чернозем горовой (самый черный и жирный), черноземы склонов, коричневатый чернозем долин, белгородские песчанистые черноземы, солонцеватые на Полтавщине и Харьковщине, скелетные и грубые на Южном Урале, эоловые черноземы рыхлых холмиков и почвенных «дюн» под Бердянском. Докучаев первым открыл, что чернозем рождается прежде всего из перегноя степной растительности, из лесса, мела, глины и выветренных гранитов. Позже академик Василий Вильямс (1863–1939 годы) докажет, что чернозем возникает там, где был дерн, обильный травяной покров. А лес с его массой гниющей растительности, наоборот, не только не создает черноземов, но и останавливает их возникновение там, где вторгается в степи[9].
Со времен Докучаева мы знаем о поясах русских почв. Итак, есть область северных боров и лугов с кислыми травами. Здесь — бугры, котловины, ледниковые гряды. То есть моренный ландшафт, след древнего отступившего ледника, ледниковой эпохи.
Южнее лежит полоса лесостепи. Мягкие холмы, извивающиеся небыстрые речки в зеленых долинах, березовые перелески. Здесь в основном — серые лесные земли.
Дальше начинается область степного чернозема. Во времена Докучаева это — каштановые почвы знойных типчаковых степей.
Еще южнее — пояс бурых солонцеватых почв.
А вообще чернозем попадается от Якутска до Индии. Академик Вильямс дополнил Докучаева: на востоке и юго-востоке — тучные глинистые черноземы лугов с раскиданными по ним березовыми «колками» — знаменитая «березовая степь». Например, знаменитая Барабинская степь на юго-западе Сибири, на водоразделе между Обью и Иртышом.
Это — наше огромное национальное богатство. «В черноземах — идеальная комковатая структура. Между комочками глубоко проникает в почву вода; сколько ее ни выпадает, всю поглотит чернозем. Комочки впитывают ее капиллярным, волосным путем, когда она просачивается мимо них по свободным промежуткам. И где-то в глубине она питает грунтовые воды — никогда не упадет сильно уровень и в реках. Все, что нужно растению, все дает черноземная почва; нет плодороднее ее…»[10]
В жарком климате «парниковой Земли» мы в силах сохранить свои черноземы, правильно оросив их с помощью воды из сибирских рек и новейших технологий ирригации. Как в Израиле. Крым снова напоит вода из Днепра. Мы избежим засоления почв. Созданное Вильямсом учение о травопольном обороте (перелоге под парами и травами) предотвратит истощение и деградацию черноземов. Лесозащитные полосы для полей, насаждение сплошного леса на бугристых песках и вообще везде, где нет пашни, борьба с оврагами, не распашка крутых склонов, а насаждение там кустарников, лесков и садов — вот что начинали делать при Сталине. На реках — устранить мели и перекаты, построить систему дамб и водохранилищ, что предотвращают наводнения. Пески покрыть зелеными насаждениями. Создавать правильное соотношение между площадями пашни, лугов, леса и воды. В степях создать систему прудов, которые заодно станут и рыбными хозяйствами. И, конечно, правильно обрабатывать почву. Тогда мы и в условиях глобального потепления сохраним наши главные родящие земли, избежим голода.
А что же севернее? В ходе глобального потепления и там откроются новые возможности. И здесь нам стоит вспомнить труды советского агронома и биолога-селекционера Иоганна Эйхфельда (1893–1989) Именно он с 1920 года осуществил смелый опыт — создания сельского хозяйства на Кольском полуострове, близ Хибин. Благо именно там обнаружились запасы превосходных удобрений — апатитов.
Эйхфельд стал создавать почвы на Русском Севере. Он доказывал: солнца летом, при полярном дне, достаточно, надо лишь породить плодородный слой. Он стал делать это с помощью навоза там, где вечная мерзлота начиналась на глубине уже метра, а то и 80 сантиметров. И почва стала возникать из липко-черной «пасты». В подзолистые, песчаные и супесчаные земли добавлялись органические удобрения, в бедные железисто-песчаные — компосты. В 1932 году в СССР цепь опытных станций арктического земледелия протянулась от Мурманска до Камчатки. Именно Йоганн Гансович впервые стал выращивать в Заполярье картофель, овсы и ячмени, даже пшеницу. Потом — горох, салат, укроп и петрушку. Потом — брюкву, репу, редьку, свеклу, лук, кольраби. Ему удавалось собирать тогда по 300 центнеров картофеля и капусты с гектара.
Именно тут Эйхфельд наткнулся на удивительные эффекты, сделавшие его сторонником академика Трофима Лысенко. Например, брюква и редька, обычно цветущие на втором году, в Хибинах зацвели в первое же лето. Ячмень «взрывался», как писал сам Эйхфельд. Чем более южные культуры он тут сажал или сеял — тем они лучше давали урожаи. А лучше всего чувствовали себя тут культуры из горных районов. В СССР стало развиваться приполярное сельское хозяйство: уже в 1939 году на душу населения Крайнего Севера произвели 74 килограммов картошки, 23 килограмма овощей, 59 килограммов зерна.
Если это удавалось тогда, на простых технологиях той поры, то какие возможности откроются нам на Русском Севере в эпоху глобального потепления? Особенно если скрестить традиции русских селекционеров и современной генной инженерии? Болота уже Эйхфельд научился превращать в плодородные угодья. А основоположник русской селекции и гибридизации Иван Мичурин (1855–1935) добивался продвижения на север теплолюбивых культур, когда молекулярной генетики еще и в помине-то не было.
Напомним достижения Мичурина. Скрещивая дикие и жизнеспособные породы с южными сортами, он смог выращивать абрикосы в 700 километрах севернее Ростова-на-Дону. Потом — в 1100 километрах… Мичурин успешно гибридизировал южный миндаль с уссурийским (за свою жизнь Мичурин вывел почти 350 сортов разных растений). Он смог «осеверить» груши и виноград. Вы представляете, чего можно добиться русским в мире глобального потепления на нашем Севере, совмещая мичуринство и генную инженерию? Пояс заселенности продвинется и к Полярному кругу, и за него зайдет. Мы знаем, что в далеком прошлом и Антарктида была покрыта лесами. Пускай и в крайне облегченном варианте — но нечто подобное возможно и на нашем Севере. Люди и здесь смогут осушить образовавшиеся болота, вести хозяйство и жить, перемещаясь между футурополисами в основном по воздуху. И воздушными же судами (гибридными ЛА) возя грузы. В условиях полярного дня мы получим отличные урожаи. А в пору полярных ночей обитатели сих мест могут и на юг отправляться. Хоть на Мальдивы. Был бы у нас хороший воздушный флот! Может, мы еще освоим строительство плавучих городов — чтобы проводить время в теплых морях. Но это отдельная тема…
По разумению Максима Калашникова, легкой жизни не будет. Но испытания — все-таки не смерть. Предки оставили нам неплохие земли. Будто что-то знали, о чем-то догадывались, когда при царях московских шли через Сибирь, а при Сталине — одержимо штурмовали Арктику.
Глобальная ломка климата, голод, войны, жажда, экономические кризисы и этнические чистки, моровые поветрия и психопандемии сметут прежние границы государств. Сметут мусор «национальных государств» — и приведут к новой эре империй. Выстроить свою империю-ковчег, осуществив русские преимущества — вот наша задача…
Стоит ли бояться того, что сотни миллионов обитателей юга Евразии устремятся на Русь, в ее Сибирь, уходя от жажды и голода? Ведь на их пути — расширяющийся пустынный пояс…
По глубокому убеждению Максима Калашникова, песчаное море, переходящее в растрескавшиеся «плитки» такыров и засушливые полупустыни, хранит русских от массового нашествия гостей с Юга. Песчаный «океан», что, соединяясь с Сахарой, покрывает и Синай, и большую часть Ближнего Востока, переходя через пустыню Ирана в барханы Черных и Красных песков (Каракумы и Кызылкумы), в пустыни Афганистана, а от них — к бескрайним просторам Великой Гоби, волей-неволей отсекает наши земли от перенаселенного азиатского ада…
Допустим, что сотням миллионов жителей Бангладеш и Индии, Афпака и Ирана, да и той же Средней Азии, по мере усиливающегося глобального потепления придется спасаться от жажды (нехватки пресной воды) и голода, от засоления почв и их эрозии. В принципе, им надо двигаться на Север.
В южноуральские и сибирские земли. Там можно будет жить и в жарком мире с насыщенным углекислым газом воздухом. Более того, при потеплении в Сибири разрастется лес, ее плодородные житницы станут чертовски привлекательными. И местные большие реки не иссякнут. Как и сокровища сибирских недр.
«…Когда государь прочел поданную ему генералом Кисовым телеграмму, лицо его стало еще мрачнее.
— Итак, — проговорил он, — со вчерашнего дня нет никакого сообщения с великим князем, моим братом?
— Никакого, ваше императорское величество, и я даже опасаюсь, что скоро телеграммы будут доходить только до азиатской границы.
— Послано ли предписание войскам Иркутского, Якутского и Забайкальского округов двинуться к Иркутску?
— Этот приказ был отдан им в последней телеграмме, которую удалось переправить за Байкал.
— Есть ли еще сообщение с Енисейской, Омской, Тобольской губерниями и Семипалатинской областью?
— Точно так, ваше императорское величество, и в настоящее время известно, что бухарцы еще не перешли за Иртыш и за Обь.
— Есть ли известия об изменнике Огареве?
— Никаких, — отвечал генерал Кисов. — Неизвестно, перешел ли он границу или нет.
— Пошлите немедленно секретное предписание искать его в Пермь, Екатеринбург, Касимов, Тюмень, Ишим, Омск, Колывань, Томск и во все телеграфные пункты, сообщение с которыми еще не прервано.
— Приказание вашего императорского величества будет исполнено, — отвечал Кисов…»
Улыбаясь, читаем этот отрывок из романа Жюля Верна «Михаил Строгов» 1876 года. В коем «татары» (узбеки, таджики и киргизы среднеазиатских Хивинского ханства и Бухарского эмирата, надо понимать — с частью туркмен) вторгаются в нашу Сибирь. Уже тогда это было даже не фантастикой, а фэнтези чистой воды. Отряд русских в тысячу штыков мог гонять десятитысячную рать бухарцев.
Ну а теперь представим, что неровный по краям пояс пустынь расширился. И как жителям бедствующей южной Азии достичь спасительных пределов Сибири?
Им потребуется пересечь пески и такыры, где царят зной, ветер и жажда летом. А зимой — лютый холод. При жажде…
А что такое — путь сквозь Каракумы?
Путь через пески крайне опасен. Даже южные степняки, туркмены, крайне уважали кумли — людей песков. Тех, кто умел странствовать по пустыне. Таким искусством обладали (и обладают!) отнюдь не все туркмены. Не сбиться с пути, найти колодцы — дабы не умереть от жажды… Да и вода в таких пустынных криницах подчас смертельно опасна, надо уметь ее очистить. Вспоминаются строки из дневников одного из участников Каракумской экспедиции 1927 года, Абрама Бродского («В центральных Каракумах» — сборник «На суше и на море», 1987 г.). Биологи и почвоведы ушли в песчаное море, в самые гиблые его места.
«Надо было рассчитать все расстояние в километрах, согласовать их со временем караванного хода (примерно 3 км в час) и все это увязать с временем, потребным для перехода от колодца к колодцу. Последнее было труднее всего: приходилось больше гадать, где расположены эти колодцы, ибо хороших карт не было, а если на имевшихся источники воды и были обозначены, это вовсе не означало, что мы их действительно там найдем. Они могли быть засыпаны или, что еще хуже, испорчены басмачами (в Туркмении их называли колтоманами). Но все же удалось наметить план будущего пути.
Активность колтоманов нам пришлось учитывать серьезно. Они могли напасть на караван, поскольку с территории Афганистана и Ирана часто переходили нашу государственную границу и совершали набеги на местных жителей и советские учреждения.
…Особенно меня привлекли чарыки — местная обувь, веками приспособленная для ходьбы по сыпучему песку. Сделаны они из целого куска мягкой кожи, со вздержкой из ремешка по верхнему краю и очень похожи на мокасины североамериканских индейцев. Чарыки не вязнут в песке и, затянутые сверху, не пропускают песок внутрь. Я решил купить их, и потом они мне очень пригодились, особенно когда пришлось много идти пешком по сыпучему песку барханов. Приобрел я и толстые шерстяные носки-джурабы, что предохранило мне ноги от потертостей их стременами…
…Последний арык с водой, последняя свежая зелень люцерны, последний взгляд на тающий в дымке белоснежный хребет Копет-Даг. Берем направление на север, и вот уже начинаются пески, так называемые незакрепленные барханные. Они безжизненны, и только во впадинах между барханами встречаются редкие злаки и осока. Они вовсю зеленые, но жизненный цикл у них короткий. Они эфемеры. Их рост и развитие скоро закончатся, образуются семена, а стебли и листья засохнут. До следующей весны, когда обилие влаги снова вернет их к жизни…
…Пройдя пояс барханов, мы оказались среди пухлых солончаков. Соль выступала белым налетом на почве, местами он был такой толщины, что походил на снег. В этих солончаках лошади проваливались почти до щеток на ногах, верблюды же со своими «подушками» шли спокойно…
…Вчера мы прошли пояс барханов и пухлые солончаки, а сегодня попали в бугристые пески. Бугры сложены почти все из незакрепленного песка, только у основания встречаются редкие кусты селина и верблюжьей колючки, а во впадинах — эфедры и гармалы…
…Медленно идет караван, и мы не подозреваем о том, какие сюрпризы готовит нам погода. Это выяснилось лишь к двум часам дня, когда вдруг поднялся сильный ветер, очень скоро превратившийся в настоящий ураган. Верхушки барханов начали «дымиться», песок тучами летел по ветру. Было видно, как мгновенно создавались и быстро исчезали целые гряды песка. Яркое солнце, ненадолго выглянувшее из-за облаков, померкло и превратилось в мутный, еле заметный светлый кружок; стало темно. Защитные очки-консервы мало помогали — песок летел в глаза, рот, уши.
Ветер не прекращался весь день и всю ночь. Попытка поставить палатки ни к чему не привела — их моментально сорвало ветром. Только выждав, когда ветер временно немного стих, мы укрепили наветренные края палатки мешками с ячменем. Верблюды лежали, вытянув шеи, плотно закрыв ноздри и глаза. Только к полудню следующего дня ветер успокоился, переместившийся во время урагана песок совершенно изменил окружавший нас рельеф — где были барханы, теперь появились впадины, а в бывших впадинах возникли новые барханы.
Пришлось заняться ликвидацией последствий урагана — удалять песок, проникший всюду — в одежду, в фотоаппараты, в ящики с приборами, в записные книжки. Долго чистили оружие — у винтовок из-за песка не вынимался затвор, у наганов не проворачивался барабан…
…Между барханами все чаще и чаще стали попадаться глинистые площадки-такыры с одинокими кустиками верблюжьей колючки. Почва на их поверхности растрескалась, и образовались многоугольники. Обычно она очень твердая, но тогда еще не совсем просохла от весенних дождей, и наши лошади оставляли на ней следы. Поверхность такыра казалась безжизненной, но я нередко видел на ней гнезда крупных рыжих муравьев-фаэтонов. Их гнезда торчали как большие кучи земли, вынесенной из-под глинистой корки такыра.
На одном из такыров мы обнаружили временный водоем — «кхак», обнесенный полуразрушенной глиняной стеной — дувалом. В этот водоем туркмены собирали весеннюю дождевую воду.
Позже мы встретили и другие типы временных водоемов, в частности «куйму». Это мелкий водоем, скорее лужа, где вода сохраняется почти до конца мая. Пресной водой из «куйм» и «кхаков» наполняются колодцы. Если в нем уже есть соленая вода, то пресная, как более легкая, плавает поверх соленой. Такие колодцы засыпают песком и отрывают тогда, когда истощится вода в «куймах» и «кхаках».
Сейчас в Каракумах пробурено много артезианских скважин, дающих хорошую пресную воду, но древние способы собирания и хранения воды кое-где сохранились и местами используются до сих пор.
К концу мая, а зачастую и гораздо раньше, вся вода в «куймах» и «кхаках» высыхает, и дно их превращается в твердую, раскаленную под лучами горячего солнца глиняную корку. Казалось, что в таких условиях никакая жизнь невозможна. Однако, фильтруя воду через планктонную сеть, мы нашли там большое видовое разнообразие коловраток, ракообразных — циклопов, дафиний и жаброногов-хироцефал. Встретились и личинки комаров.
…Обилие жизни в водоемах и колодцах важно и интересно для ученых, но весьма неприятно для потребителей воды. Иной раз, наклонившись над бочонком, чтобы набрать воды во фляжку, я отшатывался при виде сплошной массы кишащих там жаброногов величиной с половину спички.
В одном из встреченных нами аулов, в Кара-Мурате, мы застали картину тогдашнего быта туркмен в пустыне. Даже первые впечатления говорили о том, что в ауле сохранился еще феодальный строй и сословные различия: кто побогаче, жил в хороших юртах, победнее — в примитивных шалашах. У первых было много скота, особенно курдючных овец. Мы поинтересовались, надолго ли хватает аулу весенней воды в «кхаке». Оказалось, что запас этот не так мал — воды для 1 000 овец хватало на 20–30 дней. Потом аул снимается с места и откочевывает к своему родовому колодцу, до поры до времени засыпанному песком…»
«…Солнце продолжало раскалять песок, доставалось и нам. Температура воздуха в тени достигала уже 37°. Целый день, сидя в седле, мы находились под горячим солнцем, и от него некуда было деться. В седельной сумке — куржуме всегда была фляжка с водой, но она предназначалась только на вечер. В начале нашего путешествия мы после долгого перехода по неопытности садились отдыхать прямо на песок, но тут же вскакивали: он был раскален. Скоро мы догадались снимать верхний слой сантиметров на 15–20, под ним оказывался прохладный и даже сырой песок.
Наше монотонное движение с «верблюжьей скоростью» по барханам, такырам и бугристым пескам иногда прерывалось сильным и внезапным ветром, поднимавшим тучи песка. Сразу темнело, и трудно было сказать: что было хуже: жгучее солнце или ветер с песком вперемежку. Кроме того, наше оружие приходило в негодность и его надо было каждый раз тщательно чистить…
Девятый день в песках. Запасы воды в бочонках почти кончились, а остатки испортились, и в ней развилась всякая живность. Хуже всего было с лошадьми, без воды они могли погибнуть, в то время как верблюды могли еще терпеть. Но шли верблюды все тяжелее. Уже не раз некоторые ложились в пути, а поднимать их стоило больших трудов. Решили, так и не дойдя до колодцев, сделать остановку. После короткого отдыха, дав не более четверти ведра воды лошадям, мы снова пустились в путь, пытаясь скорее дойти до колодцев Мамет-Яр…
…На пути к колодцам Мамет-Яр встретили дождевую яму, где сохранилось немного воды, но она была буро-желтого цвета, непрозрачная и с сильным аммиачным запахом. Пить ее нельзя было, нельзя было и поить лошадей. Так ни с чем мы двинулись дальше. Постепенно такыры стали встречаться реже, а пески стали менее закрепленными. Непрерывно дул сильный ветер, хотя даже слабому достаточно пяти минут, чтобы совершенно сгладить следы каравана на поверхности барханов. Очевидно, опытный караван-баши ориентировался в пути не столько по местным знакам или следам, сколько по положению солнца, а ночью — звезд.
С трудом, но мы все же дошли до колодцев Мамет-Яр. Напоили животных и наполнили свои бочонки.
Всего мы насчитали в Мамет-Яре 19 колодцев, но только в восьми из них вода была пригодна для питья. Она стояла на большой глубине — не менее 20–25 м ничтожным слоем в 10–15 см и имела резкий запах сероводорода. По словам местных жителей, запаса воды было достаточно только для того, чтобы напоить один раз 100 верблюдов и 1 200 овец. Остальные колодцы были либо без воды, либо прикрыты колючей травой — знак того, что колодец не действует.
Мы оказались свидетелями того, как местные жители достают здесь воду из колодцев. Туркмен на длинном аркане опускал в колодец мешок из шкуры барана емкостью 3–4 ведра, растянутый на крестовине, а назад его вытаскивал верблюд, которого мальчик вел прочь от колодца; в другой раз мы видели, как ту же операцию проделывали четыре туркмена. Вокруг колодца толпились верблюды, их поили из небольших деревянных колод. Как нам сказали, верблюдов и овец поят не чаще чем один раз в 2–3 дня….»
Как представить себе движение масс переселенцев из Ирана, Индии, Пакистана, Бангладеш, Афганистана, Средней Азии сквозь пояс пустынь Средней Азии и Казахстана? В виде живых «змей». В головах колонн должны идти боевики, дальше — кибитки с женщинами, детьми и стариками. Да-да, на автомобилях двигаться не получится — топлива взять неоткуда. И тут же — первая трудность: где взять столько лошадей и верблюдов. Просто негде.
Вторая трудность — переселенцы, принадлежа к разным верам и языкам, просто примутся нападать друг на друга. Ведь надо бороться за источники воды, еды и горючего. Да и идти сквозь те районы, где есть местные жители, не очень гостеприимно настроенные к пришельцам-переселенцам.
Третья трудность: по пустыне теоретически можно двигаться по линии автотрасс и железных дорог, построенных в основном русскими (и отчасти — уже после 1991 года). Но воды-то там мало! На движение многотысячных масс местные артезианские скважины не рассчитаны. Придется вступать в бои с местным населением, защищающим живоносные скважины и колодцы. При этом при переходе через пустыни большинство таких «людских змей» попросту погибнет.
Даже если представить такое Великое переселение (чисто гипотетически!), то скорее опасность грозит обитателям среднеазиатских оазисов. Например, Ахалтекинского, жмущегося к горному хребту Копет-Даг в Туркмении, Мервского, Ферганской долины. Или жителям относительно богатых пресной водой Таджикистана и Киргизии. Или обитателям речных долин Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи. Сюда из опустынивающегося Афганистана начнут рваться воинственные ираноязычные племена, привычные к кочевому образу жизни (взгляните еще и на Зону племен или линию Дюрана в Пакистане). Под знаменем радикального ислама они могут угрожать светским коррумпированным режимам некогда русской Средней Азии, а в перспективе — и Казахстана. Однако оазисы сии не так уж и велики.
Такую гипотетическую угрозу Великого переселения русские всегда могут парировать, применив разгром движущихся «живых змей» с воздуха, силами и привычных истребителей-бомбардировщиков, и беспилотных ударных систем, и боевых вертолетов. Главное — создать сильный заслон на пути китайской экспансии, что гораздо более реальна.
Поэтому в реальности великий исход из голодных, терзаемых нехваткой пресной воды, теснимых пустынями земель юга Евразии примет формы просачивания, нелегальной миграции. Подобно наплыву беженцев из Сирии в Евросоюз в наши дни. Поток мигрантов — экологических выгонцев направится по более удобному пути: в турецкую Малую Азию. А оттуда всеми правдами и неправдами — в Европу, причем по Средиземному морю тоже. В грядущем мире страданий от зноя, голода и жажды именно моря становятся «мостами» из бедственных регионов в относительно благополучные. Наша Великая Русь в сем мире окажется защищена полосами пустынь и сухопутных неудобий.
В этом — наш великий исторический шанс на превращение в империю-ковчег. Важно его не упустить и не утратить контроль над своей территорией…