Солнце заливало землю ярким ликующим светом. Поля пшеницы, свежая зелень деревьев, омытых теплым дождем, лужайки, как многоцветные цыганские шали, — все это проплывало мимо и до боли в сердце напоминало Ивану Петровичу Юрасову родное село у старинного тракта между Ельцом и Воронежем. Там по вечерам призывно мычали коровы, торопясь из стада к своим хозяйкам, падали в мягкую пыль переспевшие сливы, и росная трава обжигала босые ноги. Юрасов вздохнул. Плотнее прижался к вагонному окну, смотрел, не отрываясь.
Давно позади детство. Уже успел отслужить на пограничной заставе, потом поработать в районной газете. Правда, недолго, потому что пригласили в райком и сказали: партия зовет коммунистов-политработников запаса в армию. И вот сейчас он вез из Одессы походную типографию. Куда-то направят его? И когда? Хоть бы успела приехать мать. Написала на днях: «встречай». А удастся ли встретить? Повидаются ли? Вдруг она добирается тем же самым поездом, что и он? Едут вместе и не знают об этом. Его даже оторопь взяла от такого предположения. Тут же пошел по вагонам, внимательно оглядывая пассажиров.
Люди занимались своими делами. Кто закусывал, с хрустом разгрызая соленый огурец, макая очищенную картофелину в кучку зернистой соли на газете, кто мирно беседовал с попутчиком, кто дремал, откинув отяжелевшую голову к стене. Матери не было видно. Юрасов опустился на лавку рядом с молодой парой. Миловидная женщина обеими руками придерживала резвую малышку. Та тянулась с ее колен к окну и лепетала:
— Папа, сколько цветочков! Как у бабушки в саду! Смотри!
Загорелый лейтенант в тщательно отутюженной форме погладил дочку.
— У нас на заставе больше, вот увидишь. Куда там бабушкиным цветам до наших!
Юрасов наклонился к нему и тихо посоветовал:
— Не увозили бы ее от бабушки-то. Сейчас на границе тревожно.
Тот пожал плечами.
— На границе всегда тревожно. Правда, меня не было там больше месяца…
— Ну вот, а меня в Одессе предупредили, что ожидается канитель вроде хасановской. Будто бы приурочить ее хотят к годовщине освобождения Бессарабии. Понимаете?
— Н-да…
Лейтенант задумался, выбивая пальцами на столике тревожную дробь. Малышка, словно почувствовав что-то, тоже притихла. Она уже не смеялась, сидела смирно. Потом прильнула к матери, спрятала личико на ее груди.
В окне мелькали остролистые клены. Между ними просвечивало небо, густо-голубое, незамутненное. А с верхней полки на Юрасова глядели девичьи глаза. Девушка обнаружила, что ее заметили, и смутилась. Уткнулась в подушку, по которой рассыпались волнистые, черные с блеском пряди волос. «Вот бы познакомиться. Смотришь, и мне бы писали письма», — размечтался Юрасов. Уж очень ему понравилась девушка.
И они познакомились. Наверное, помогло то, что в пути люди легко сближаются, быстро привыкают друг к другу.
Ночью поезд прибыл в столицу Молдавии. На вокзале зал ожидания был битком набит пассажирами. Деревянные диваны, отполированные юбками и брюками, вмещали столько людей, что было непонятно, как они туда втиснулись. На сдвоенных стульях спали дети. Возле них сгрудились родители. Стояли плечом к плечу, спина к спине. Засни кто-нибудь — на пол упасть не дадут. Да какой там пол! Наклонись чуть — завалишься на соседа. Тусклые лампочки под потолком бессильны были высветить всю эту копошащуюся, вяло перекликающуюся, озабоченную массу народа.
И все же Юрасову повезло. Только кто-то поднялся, освободил место на скамейке, как толпа стиснула Юрасова, надавила, буквально втолкнула в эту щель между сидевшими людьми. Нога на ногу, кулак на кулак, и он опустил налитую тяжестью голову, забылся… Засверкал перед ним Днестр, сжатый берегами. Но не вода это вовсе, а сплошная огненная лава. Мост над рекой гибко прогибается, дышит, как живой. По нему катит поезд, бесшумный, быстрый. Колеса совсем не тарахтят, будто гуттаперчевые. А лава внизу волнами морщится, горячими, маслянистыми. И вдруг грохот.
Вздрогнул Юрасов. Раскрыл ошеломленно глаза. Не во сне, а наяву грохочет все кругом. Качаются стены, или это его качает во все стороны вместе с толпой? Сверлят уши детские плачущие голоса.
— Папа!
— Мамочка!
— Сереженька! Где ты, сынок? — истерически выкрикивает в углу женщина. — Сереженька! Сынок!
Людской поток вынес Юрасова на привокзальную площадь. Глянул на небо — а там самолеты. Чужие, вражеские. Бомбардировщики. Посыпают город бомбами. Шум, крик, пожары.
«Где-то сейчас пограничник с малышкой? — подумалось ему. — Они же здесь вышли. А Шура? Что с Шурой?» От волнения на лбу выступила испарина. Но как он мог помочь им? Чем?
Шура, та девушка, с которой познакомился в пути, сошла с поезда здесь, в Кишиневе. Сюда она приехала по комсомольской путевке вместе с подругами. И вот оказалась далеко от семьи в такое время, когда лучше быть рядом с родными.
Утром в комендатуре Юрасову сообщили то, о чем он уже догадывался:
— Война. Фашистская Германия напала на нашу страну. Побыстрее добирайтесь до места службы. Спешите.
Но как спешить, если на станции объявили, что поезд до ночи не тронется? Надо ждать темноты. А сейчас только утро. Первое утро войны. Так же тепло и солнечно, как вчера. Ветер ласково ворошит волосы прохожих; скачут по дороге воробьи, и самые молодые из них, еще пушистые птенцы, трепещут крыльями, разевая желтые клювы, а взрослые ловко засовывают в них букашек — кормят. Как ни в чем не бывало.
Но нет-нет да и пахнет гарью из переулка, взгляд упрется в скрюченный скелет дома. Обугленные до черноты балки, кусты и те обгорели, жалко и страшно торчат их голые ветки. Еще вчера они, зеленые, обрамляли крыльцо, по которому поднимались к себе домой счастливые люди.
Юрасов шагал к общежитию, где должна была поселиться Шура. Здание, кажется, цело. Ну, значит, с ней ничего не случилось.
Девушка встретила так, будто не один день, а всю жизнь были знакомы. Вцепилась своими слабыми пальцами в его плечи и всхлипнула:
— Ой, что теперь будет с нами…
Ее подруги плотно окружили их. Затеребили Юрасова. Посыпались вопросы, предположения. Да, война. Да, будем воевать. И победим. Непременно! Он утешал их, как мог. И они повеселели. Заулыбались даже. Нет, они ни за что не останутся в тылу. Вот пойдут и запишутся все добровольцами. Раз воевать, то всем. Они тоже хотят защищать Родину наравне с мужчинами.
— А к нам уже старый домовладелец приходил, — вспомнила вслух белокурая девушка, тоненькая и стройная, как стебелек. — Убирайтесь, говорит, из моего дома. Это, говорит, моя личная собственность. Надо же, и откуда он взялся? Где этот гад прятался?
— Вы в милицию сообщите, — сказал Юрасов. — Пусть там займутся им.
Все девушки, как одна, пошли провожать его на вокзал. Шура не отходила ни на шаг. На перроне она протянула ему свою фотокарточку. И покраснела, застенчиво потупилась.
— Чтоб не забыл…
В вагоне он долго вглядывался в знакомые черты на фотографии. Ну вот, и у него теперь есть любимая. Будет получать письма и от нее и от матери. Человеку ведь обязательно нужно знать, что он дорог кому-то, что может вернуться куда-то, где его ждут — не дождутся. Тогда и вдали от дома не так одиноко. Да и что такое для Юрасова дом? Родные места? Сейчас чужих нет. Каждый клочок земли — свой, надо очищать его от врагов. Нестерпимо думать, что твою землю топчат захватчики.
23 июня он прибыл на место службы. В тот же день 218-я мотострелковая дивизия двинулась к границе, под Кагул.
Там уже шли бои. Враги упрямо лезли через Прут. Вода будто вскипала — кипяток да и только, перехлестывала через берега, и в ней захлебывались они, поворачивали назад, не выдержав огня красноармейских пулеметов.
Это наступали румынские части. Целую неделю не могли закрепиться на левом берегу Прута. Их косили, как траву. И тогда румыны заартачились. Не идут в атаку и все. Отказываются. Но с тыла нажали эсэсовцы. Куда денешься? Поднялись. И впереди и сзади — верная гибель. Было от чего загрустить королю Румынии.
Зло подтрунивая над сателлитами, Гитлер бросил свои полчища на Северную Буковину. Они-то и прорвались через Днестр. Захватили Винницу. Советское командование на юге перебросило 218-ю под Винницу. Штадив обосновался в Томашполе. На помощь мотострелкам шла тяжелая артиллерия. Но гитлеровские самолеты не давали ей развернуться — беспрерывно бомбили на подходе.
Походная типография находилась на восточной окраине Томашполя. Юрасов отправился с заданием в полк, действующий на правом фланге дивизии. Обогнул перелесок, лощиной перебрался к возвышенности, где располагался командный пункт. Но что это?!.
Глубокие воронки вместо него. Траншеи разрушены, под ногами осыпается сухая комкастая земля. Пришлось залечь в лесополосе. Зелень кустов здесь словно вздыбилась, торчала неопрятными клочками.
Юрасов стал наблюдать. Теперь уже не он приближался к рубежу обороны, а оборона приближалась к нему. Стреляли так часто, что на пули не обращал внимания. Жужжат себе и жужжат. Главное, его не задевают. Бой постепенно стихал где-то там, на востоке.
Оказывается, группы гитлеровцев двинулись в обход. Наши подразделения лишились взаимодействия и связи. Им угрожало окружение. Но первый стрелковый батальон этого полка прорвал кольцо вражеских автоматчиков, залег у лесопосадки. Подпустили противника поближе и обрушили на него такой огонь, что фашисты дрогнули. В них били из винтовок и пулеметов, не давали опомниться. Об этом рассказал Юрасову комбат, высокий чернявый капитан, еще не остывший после схватки. Он прерывисто дышал и все вытирал платком горячий лоб.
Надо было, чтобы скорее узнали о бое другие бойцы. А в политотделе только машинистка, больше никого. К ней и обратился Юрасов.
— Шура, вот пакет. Материал для газеты.
Она вскинула на него удивленные глаза.
— Я не Шура. Меня зовут Валентиной.
— Извините, Валя…
Ну, конечно, произнес имя той, о которой постоянно думал. Вырвалось как-то. Смущенный Юрасов направился уже было к двери, но тут вошел помощник начальника политотдела по комсомольской работе.
— Здравствуй, Ильич, — улыбнулся Юрасов Демину.
Они в одном звании, одних лет. Лишь ростом Юрасов обогнал Демина на целую голову. Да и выглядел постарше. Демин был этаким комсомольцем розовощеким, подтянутым, деловым.
— А, Ванюша, здравствуй! Хорошо, что мы встретились, — говорил он, энергично пожимая огрубевшую за первые же дни войны руку Юрасова. — По приказу комдива мы поступаем в распоряжение его заместителя. Отправляемся с ним на задание. Пошли, нас уже ждут.
В саду, где воздух был пропитан стойким запахом созревающих плодов, у шершавого ствола яблони стоял штабной автомобиль. Из него высунулся подполковник Нервишин, предложил садиться.
«Эмка» чихнула и запылила по дороге в поле. У развилки дорог остановилась.
— Идемте, — кивнул подполковник Демину и Юрасову. — А вы, капитан Плеханов, — он обернулся к молчаливому человеку, о чем-то сосредоточенно размышлявшему все время, — можете подождать здесь. Если нужно будет, я позову вас.
Втроем они взобрались на бугорок. Нервишин достал из чехла бинокль, посмотрел на запад.
— Ковыляют наши братья славяне, — с грустью произнес он, не отрываясь от окуляров. — Значит, тех, что с оружием, будем строить здесь, а безоружных — по той стороне дороги. — Плеханов! — крикнул, повернувшись к машине. — Приготовьтесь гостей встречать!
Увидев в руках у Демина бумаги, живо спросил:
— Это не сводка, политрук?
— Старая, товарищ подполковник.
— И что в ней?
— Наша авиация сбила пятьдесят три немецких самолета. Мы потеряли двадцать один самолет…
— А где бои?
— На Смоленском, Коростеньском и Белоцерковском направлениях. Также на Эстонском участке фронта.
— Ну то когда было, — вздохнул Нервишин. — Где-то теперь?
— На тех же направлениях, — подсказал Юрасов. — С добавлением Кексгольмского и Холмского. Вчера по радио шестинедельные итоги войны передавали.
— Вы знаете, вчера я разговаривал со старшим батальонным комиссаром Щербатых, с помощником начальника политуправления нашего фронта по комсомольской работе, — сказал Демин, извлекая на ощупь из полевой сумки блокнот и поглядывая то на подполковника, то на Юрасова. — За месяц в райвоенкоматы, райкомы комсомола, штабы частей и соединений поступили от комсомольцев тысячи заявлений. Тысячи! Просят принять в действующую армию.
— И что же? — Нервишин, спрятав бинокль, заинтересованно слушал. Юрасов тоже с нетерпением ожидал, когда политрук отыщет в блокноте нужную страницу.
— Вот! — Палец Демина задержался на строчке. — Военный совет фронта вынес решение двадцать пятого июля.
Он стал читать:
«Учитывая желание комсомольских организаций и отдельных комсомольцев допризывного возраста работать и действовать в составе войск Красной Армии, разрешить начальнику инженерного управления совместно с Политуправлением Южного фронта сформировать добровольческий комсомольский инженерный полк».
Демин захлопнул блокнот и добавил, что формированием полка уже занимается управление инженерных войск и Политуправление фронта. Помогают им местные комсомольские организации.
— Правильно, — одобрил подполковник. — Нам саперы позарез нужны.
А Юрасов молча вспоминал речь председателя Государственного Комитета Обороны по радио 3 июля: «Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом… превращение свободных народов в рабов немецких князей и баронов».
Вон чего захотели! Занять советскую территорию, угнать в плен советскую молодежь. Чтобы комсомольцы Страны Советов фашистам прислуживали?.. Да не будет этого никогда! Молодые тоже на фронт пойдут, будут сражаться, пока ни одного оккупанта на родной земле не останется.
В звонкой синеве неба, над самым полем вовсю распевала какая-то птаха, еще не вспуганная войной. Низко клонились перестоявшие травы, цеплялись за подошвы. Им бы лежать уже душистым стогом сена. Но не до них. Тот, кто сгребал здесь тем летом подсохшую траву, небось давно автомат вместо граблей держит. А, может, и нет его в живых… Жил человек, пришли захватчики и ни за что убили. На его земле, возле его дома. Ну, подождите!
Протарахтели машины с эвакуированными. Измученные люди со скорбно сжатыми губами, с внезапно прорезавшимися морщинками под глазами, они побросали в кузова первые попавшие под руку случайные вещи и поехали на восток. А куда именно? Сорвало их с насиженных мест, подхватило и понесло. Далеко ли?
Проводив взглядом последний грузовик, чернобровый хлопец перекинул через плечо клетчатый пиджак и обратился к своим спутникам, двум светловолосым юношам.
— Мы сюда, они туда.
— Где ж тот боевой отряд, Сашко? — вскинулся один из них с заметно выступающими лопатками, которые не могла скрыть застиранная ветхая сорочка. — Ты ж говорил про отряд?
— Ну, говорил, — Саша сдвинул широкие брови, зашевелил ими. — Такое решение в обкоме комсомола было. Понял, Серега? ЦК комсомола Украины поддержал инициативу…
— Да какой от нас толк? — вмешался в разговор другой светловолосый паренек. Он был крепко сбит, невысок. Под засученными рукавами украинской рубашки перекатывались тугие мышцы. — Красноармейцы годами учились, а мы что?
— Мы, Толя, тоже учились, — рассудительно заметил Саша. — Каждый из нас значок «ГТО» в школе получил. Так? Сколько у нас в классе ворошиловских стрелков было, помнишь? Вот и покажем, как мы готовы к труду и обороне.
— Куда нам! — засомневался Толя.
Сергей вскипел.
— Эх, ты! Мало разве такие, как мы, в гражданскую войну буржуев переколотили? — Он наскакивал на Толю, размахивал худыми руками-жердинами. — Читал же Островского! Колотили да приговаривали: «Не разевай волчью пасть на Советскую власть». И мы… И нам…
Запнулся о камень Сергей и чуть не упал. Саша придержал его.
— Под ноги смотри. Говорить-то умеешь, а что под носом — не видишь. А нам, между прочим, в разведку ходить придется там, на фронте. — Саша повернулся к Толе. — Ты знаешь, что в гражданскую в Виннице был создан знаменитый Богунский полк? И сейчас создадут.
— Да когда же? — опять стал допытываться Сергей, нетерпеливо оглядываясь по сторонам. — Не оставаться же парням на оккупированной территории! Уж лучше смерть в бою, чем неволя…
— Зачем смерть? — Саша поправил соскользнувший с плеча пиджак. — Воевать будем.
Друзья, все трое, остановились, потому что к развилке дорог, справа и слева стекались кучками красноармейцы, в лощине собирались разрозненные подразделения, строились. Строем командовал подполковник. Саша направился прямо к нему. Сергей и Толя не отставали.
— Товарищ командир! Возьмите нас в свой отряд.
Подполковник покачал головой.
— Не могу, ребята. Нам с бойцами забот по горло, — указал он глазами на шеренги красноармейцев.
— Хлопцы! — окликнул трех друзей Демин. — Вы до Запорожья добирайтесь. Там собираются добровольцы.
Ребята вздохнули и пошли дальше. Теперь они молчали. Саша перекидывал надоевший пиджак с руки на руку, поддевал носком ботинка мелкие камешки.
— Толик, далеко до Запорожья? — наконец спросил он.
Тот помедлил. Окинул взглядом широкое поле, зачем-то потрогал ворсистый стебель какого-то желтого цветка и лишь тогда ответил:
— Порядочно.
— А зачем нам туда? — возбужденно заговорил Сергей. — Нет, в самом деле! Здесь к какой-нибудь части пристроимся. Жаль, винтовок нет, а то бы сразу на передовую…
— Где же мы обмундирование красноармейское возьмем? — оглядел его с ног до головы Саша. — Нельзя же в штатском! Винтовки-то мы бы на поле боя нашли…
Поперек дороги, преграждая им путь, валялась колесами вверх исковерканная автомашина. Бесполезная груда помятых железяк и расщепленных досок. Вокруг рассыпаны ящики.
— Пошукаем, может, жратва какая найдется, — предложил Толя. — С утра не ели.
Они обшарили все ящики и ничего съестного не нашли. Зато из одного достали с пяток ручных гранат.
— Гранаты есть, штыка не хватает, — провозгласил Саша. — А то бы, как матрос Железняк: штыком и гранатой…
— Давай одну кинем, — уговаривал его Сергей, просительно заглядывая в глаза. — Только одну!
Саша решительно отверг его предложение.
— Передовая же близко! Услышат наши, подумают: враг в тылу. Давайте подберем эти гранаты и махнем на Казанку. Там должен быть бой, раз у станции бойцы собираются.
В низине у станции Казанки разбросались на расстоянии друг от дружки аккуратные хатки селения. К одной из них вели провода. Оттуда доносился знакомый голос подполковника:
— Разрешите стукнуть по этому квадрату? — осведомлялся он у кого-то, возможно, говорил по телефону. — Что? Да, сил у нас достаточно! И папирос. Больше надеемся на сигареты.
— Куда? — встал перед ребятами часовой, выпячивая грудь. — Кого надо?
Тем временем подполковник вышел из хаты, проворно забрался в «эмку» и умчался.
— Пошли, хлопцы, — махнул рукой Саша.
На западной окраине селения артиллеристы подтягивали к батарее ящики со снарядами. «Вот они „сигареты“, — сообразил Саша. — А „папиросы“? Наверно, патроны».
Уже темнело. Кусты сливались в сплошную черную массу. За ними тянулись ровные, натянутые, как струны, железнодорожные рельсы. У насыпи ребята чуть не провалились в канаву. Тут же лежали щиты.
Шалаш соорудили за несколько минут. Обложили с внешней стороны камнями, с внутренней — травой. Увядающая трава сладко пахла, щекотала за шиворотом. Тишина такая — только бы спать. Но какой тут сон, когда животы подтянуло. Одна вода в них журчит, переливается. Сколько выпито ее за день! А поесть так и не удалось. Ребята переворачивались с боку на бок, говорили о борще, заправленном поджаренным салом — бульон красный от свеклы и помидоров… Или вот котлеты, сочные, жирные, шипят на сковородке… Как всегда в таких случаях, вспоминались самые вкусные вещи, растравляли аппетит.
Лишь на рассвете усталость сморила друзей. Притиснулись один к другому, другой к третьему и крепко заснули. Разбудил их грохот. Сквозь щели проникли к ним солнечные лучи, исполосовали лица. Саша потянулся, глянул, а Толя и Сергей оба полосатые, будто зебры. Солнечные полоски забавно разграфили их лбы, но было не до смеха, потому что рядом стреляли.
Саша приник к щели, той, что пошире, и сразу отпрянул: поблизости от шалаша гитлеровцы били из пулеметов.
— Ночью нагрянули, сволочи, — прошептал он растерянным Сергею и Толе.
С противоположной стороны шалаша никто не стрелял. Оттуда и грянуло русское «ура». Значит, наши сблизились с противником молча. Это солнце помогло им подобраться почти вплотную. Врагам оно как раз мешало целиться.
Где-то заурчали танки. Вроде бы немецкие. Ударила артиллерия, определенно — русская! Начался бой за Казанку. Наши орудия заставили замолчать вражеские пулеметы. Но один, тот, что рядом с шалашом, никак не унимался.
— А ну, ребята, гранатами по фашистам! — скомандовал Саша.
Они выкатились из шалаша, побросали свои гранаты, и пулемет замолк. Как они ликовали!
Атакующие красноармейцы выбили гитлеровцев из пулеметного гнезда. Остановились возле насыпи. Старший сержант уставился на трех друзей. Молодые. В штатском. Кто такие?
— Эй, хлопцы! — позвал он. — Откуда взялись?
— А мы в шалаше ночевали, — объяснил Саша охотно.
— А немцев, что, камнями забросали?
— Зачем камнями? — оскорбился Сергей. — Гранатами!
— Только они почему-то не взорвались, — добавил в недоумении Толя.
Старший сержант поднял одну из гранат, осмотрел. И захохотал. Нескладная его фигура сгибалась пополам от смеха.
— Они ж без запала у вас! Сюда «папироска» медная вставляется, ясно? — учил он Сашу в перерывах между приступами хохота.
— Как это мы не сообразили? — огорчился Саша.
— Ну, не печалься, Аника-воин! Без запала в цель попала. Пулеметчики-то драпанули. Будь вы красноармейцами, благодарность бы вам приказом объявили… Вы ж здорово помогли нам!
В это самое время командир 658-го полка, подняв бинокль, увидел трех человек в гражданской одежде на поле боя.
— Помначштаба два! Что там за субъекты трофеи собирают? На КП дьявол их несет! Сопроводить к уполномоченному особого отдела. Пускай разберется.
Ребят привели в хату, где ждал уполномоченный.
— Кто вы такие? — спросил он их. Достал чистый лист бумаги и вывел: «11 августа 1941 года».
— Как твоя фамилия? — Он в упор поглядел на Сашу.
— Мартынов. Родом оттуда, откуда и вы… А это Сергей Иванов и Анатолий Панасюк.
— Сашка! Земляк! — подскочил уполномоченный. — Какими судьбами, сорванец ты этакий?
— Воевать хотим, а нам оружия не дают, — воспользовался случаем Сергей. — В полк не принимают.
Саша кивнул, подтверждая слова друга.
— В полк — это трудно, — сказал уполномоченный. — Нет, надо же, Сашку встретил! Я вам, ребята, в Николаев добраться помогу. Там такие, как вы, нужны.
Полевая дорожка переметнулась через складчатый пригорок и вырвалась на простор. Пока ехали, узкая лента ее расширилась до нормальной ширины проезжей дороги. Саша, Толя и Сергей покачивались в кузове. На ухабах их бросало друг на друга, рубашки на них пропылились насквозь, но они чувствовали себя осчастливленными. Все-таки попадут в комсомольский полк!