Таганайская Зона. Теневая прослойка реальности

Глеб уходил. Он шел не останавливаясь, не оглядываясь и ни о чем не жалея. В первый момент, провалившись сюда, он испугался. Впрочем, он и провалился-то сюда от испуга. Он просто не мог сделать этого осознанно, ибо никто его не учил переходить на теневую сторону реальности, и сам он понятия не имел, как это делается. Просто, когда на него, дядю Степу и дядю Мишу обрушился тот кошмар, злоба Зовущего, он изо всех сил захотел скрыться, исчезнуть, чтобы чудовища до него не добрались.

Что ж, у него это получилось: чудовищ здесь нет. Правда, дяди Миши и дяди Степы тоже – они остались в том мире. Поначалу мальчику было немного стыдно оттого, что он их там бросил, но чем, в самом деле, он мог им помочь? Да, он мужчина, и он храбрый. Но маленький и слабый. А дядя Миша и дядя Степа – большие и сильные. Особенно дядя Миша. Они справятся, Глеб был уверен.

А у него свое дело, которое нужно сделать. Сюда, в этот пустой, сумеречный мир, за ним никто пойти не может. Что же, он и сам справится. Опасность ему тут не грозит: здесь вообще ничего нет. Только пустота, сумрак, туман и смутные очертания того, что находится в том, светлом мире. Но Глеб каким-то запредельным чутьем вычислил, куда ему нужно идти. И шел. Чтобы остановить начавшееся страшное. Да, Зовущий сейчас очень не в духе. Но Глеб дойдет до него, поговорит, поможет чем может, и тогда тот успокоится, отзовет чудовищ. Мальчик в это верил. Нет, он не надеялся на свой особый голос: вот с дядей Мишей и дядей Степой он уже не сработал, может, и с Зовущим тоже не сработает. Но зачем-то же тот его звал. Сильно звал. Значит, Глеб ему нужен. И Глеб придет. Не зря же он проделал весь этот путь.

Тихо, пусто. Не холодно и не жарко… просто никак. Этот мир был странным и по сравнению со светлым каким-то урезанным, скучным и мрачным. Но Глебу это даже нравилось. Потому что там, откуда он пришел, произошло слишком много всякого. И больше плохого, чем хорошего. Скучно и мрачно? Пусть так. Он готов поскучать, если это поможет ему дойти до Зовущего. Ведь здесь некому ему помешать, остановить, напасть, причинить боль. Все, кто мог это сделать, остались в светлом мире. Здесь Глеб не боялся. Просто шагал и шагал. Странно, казалось, он давно уже должен устать: сколько в светлом мире прошел, да и здесь тоже. Но тут, в теневом мире, он не уставал. Словно не шел, а летел, не прилагая к этому никаких усилий. Может, кстати, он смог бы и полететь. Почему-то Глебу казалось, что здесь все возможно. Он попробует… но потом. Пока было немножко боязно: и так-то почти ничего не видно, но он хотя бы ощущал твердую землю под ногами, и это придавало уверенности. Мальчик и без того уже начал чувствовать себя в этом пустом тумане чем-то вроде привидения, а если взлетит… Нет, с этим лучше подождать.

Время от времени Глеб слышал какие-то голоса. Далекие, отдающиеся эхом и в то же время глухие, как сквозь подушку. Какие-то были знакомы, какие-то нет. Пару раз Глебу почудилось, что он слышит голоса папы и мамы, зовущие его… А может, и не почудилось: они ведь ищут его, беспокоятся. Но сейчас, отсюда, Глеб не мог им ответить. Хотел, но не мог. Да и побаивался: а ну как папа и мама заставят его выйти отсюда и вернуться? Не дадут дойти до цели, накричат и, чего доброго, накажут. Нет, сначала он сделает то, что должен, а потом откликнется. Глеб очень по ним скучал, правда. Но дело было важнее.

Потому что… вот, например, другой голос, который тоже его звал. И этот голос Глеб тоже не спутал бы ни с каким другим. Зовущий, или Источник, как его называет дядя Миша. Только здесь от этого голоса не разрывалась голова, он звучал негромко и не страшно. Глеб даже пару раз подумал о том, чтобы ответить, все равно же идет к нему, но удержался. Источник зол, а ну как он натравит на Глеба своих чудовищ и те проберутся сюда? От этой мысли мальчик вздрогнул. Раньше-то Глебу казалось, что Зовущий просто в беде и ему нужна помощь. Но это было до того, как он увидел этих чудовищ там, в светлом мире.

А сейчас… Глеб понимал, что с Источником все не так просто. Что он сам может быть бедой для кого угодно. В том числе и для него, Глеба. Но остановиться мальчик уже не мог – слишком далеко он зашел, чтобы поворачивать назад, да и старый страх, что его кошмары никогда не закончатся, был сильнее нового – перед Зовущим. Но это было не самым главным: те чудовища, которых послал Источник, куда-то же шли. Туда, где люди. И не с добром шли, конечно. Если он, Глеб, не уговорит Зовущего прекратить все это, чудовища принесут много зла. Нельзя этого допустить, ни в коем случае нельзя!

Шагать, шагать, не останавливаться! Глеб не знал, далеко ли ему еще идти и сколько займет эта дорога. А ведь это было важно. Чем скорее он доберется до Источника, тем скорее все закончится. Но мальчик не знал, как ему ускориться, и от этого нервничал все сильнее. У него постепенно нарастало чувство, что он опаздывает, и от этого на глазах выступали слезы бессилия. Он их сердито стирал, потому что мужчины не плачут, но они упрямо возвращались. Ну почему все так? Может, ему надо было раньше отправиться сюда? Все рассказать родителям, уговорить их отвезти его? Может, и надо было, но получилось так, как получилось. Он промедлил, Зовущий разозлился, и теперь там, на границе Зоны, как это место называет дядя Миша, возможно, умирают люди. И все это из-за него, Глеба. Из-за того, что он поздно сообразил, промедлил, испугался.

Может быть, потому, что мальчик слишком закопался в своих горестных мыслях, он и не сразу услышал новый голос. Пожалуй, звучал он куда глуше, чем голос Зовущего, и даже чем голоса мамы с папой. Но в нем были злость, боль и тоска – такие вещи мальчик уже определял на расстоянии и легко. И этот голос не звал Глеба, нет. Он словно с кем-то спорил, ругался, кричал. А еще он словно звучал из странного места – не из светлого мира и не из этого, сумеречного, а какого-то еще, совсем уж необыкновенного. Мальчик даже понятия не имел, что такой вообще существует.

Глебу надо было идти, ведь он ужасно торопился, опаздывал, а вот почему-то замер как вкопанный на месте и стал прислушиваться к этому голосу, причем и сам себе не мог объяснить почему. Может быть, все дело было в боли, тоске и отчаянии, которые буквально источал этот голос, но не сам по себе, не в интонации, а они словно возникали в душе у Глеба в ответ на его звучание. И мальчик вдруг понял, что нужно помочь обладателю этого голоса, просто необходимо. Если уж он везде опаздывает и из-за него творится много плохого, то хотя бы здесь, когда он рядом с тем, кто в беде, нужно попытаться сделать доброе дело.

А обладатель голоса совершенно точно был в беде. Мальчик чувствовал помимо его голоса и что-то еще – что-то темное, молчаливое и злое, от которого веяло мертвым холодом. И оно, это темное, нападало на обладателя голоса, хотело причинить ему боль, а то и убить. Еще одно чудовище, только кажущееся бесплотным, словно призрак.

На несколько секунд страх приморозил Глеба к месту, потому что он почувствовал силу этого чудовища. Как он в свои восемь лет может сразиться с таким врагом? Что он сможет с ним сделать? Но тут же на смену страху пришли злость и решительность: нет уж, хватит! Достаточно он убегал, достаточно боялся – тех монстров в человечьем облике, что захватывали его в плен, потом чудовищ, которых послал Зовущий, а теперь еще и этого темного призрака.

Да ведь этот призрак, как и обладатель голоса, находятся в другом мире, хоть Глеб их и слышит. Вроде и рядом, а проникнуть сюда не могут, и призрак этот не может причинить Глебу зло, даже если очень захочет. В этом мальчик вдруг почему-то совершенно уверился. А уверившись – приободрился. Только как тогда помочь обладателю голоса? А ведь ему, кажется, становилось все хуже и хуже: он отчаянно отбивался от своего темного врага, но тот одолевал.

Голос продолжал кричать что-то, может, своему врагу, а может, просто так, в горячке боя. И Глеб никак не мог разобрать, что он говорит. Отдельные слова мальчик понимал, но смысл сказанного оставался совершенно туманным… А что, если просто спросить этот голос, как ему помочь? Он-то уж наверное знает. Простота этого решения даже вызвала улыбку на лице мальчика: наконец-то он сможет сделать что-то полезное!

Несколько секунд он собирался с духом и собрался, когда очередной возглас невидимки показался мальчику криком боли.

– Кто вы? – Глеб постарался сказать это громко и твердо, чтобы голос не дрожал. – Как вам помочь?

* * *

Эдуард безумно устал. Он и сам себе не мог объяснить, почему продолжает это бессмысленное сопротивление, ведет битву, которую не может выиграть. Свою последнюю в жизни победу он уже одержал, когда утащил Охотницу за собой в глубокий ментал, не позволив ей убить Алину и других его спутников, а теперь… Теперь все это было просто продлением агонии. Ни ему, ни аномалии-убийце отсюда не выбраться, и она, понимая это, вымещала на нем всю свою бешеную ярость – молотила его пси-ударами, пыталась подавить волю, расщепить сознание, окатывала волнами кошмаров. А Эдуард отчаянно отбивался, уходил, ставил щиты, развеивал мороки, подбадривая себя громкими ментальными криками и гневными возгласами.

Ему казалось, эта битва и погоня длятся уже целую вечность. Безнадежная битва. Потому что Охотница, даже лишившись связи с Источником, все равно была сильнее сувайвора-одиночки, и только вопрос времени, когда она его наконец одолеет. Так зачем длить эти мучения? Он не мог ни одолеть ее, ни убежать и спастись. На какое чудо тут можно надеяться? Вот только не привык Эдуард сдаваться. Не раз и не два ставила его жизнь в отчаянные обстоятельства, когда, казалось бы, шансов умереть девяносто из ста, но ему неизменно удавалось каким-то образом вытянуть один из оставшейся десяточки. Руки по швам и покорно тонуть? Нет, он будет барахтаться, пытаться всплыть, пусть даже гиря в два пуда весом тянет его на дно. До последнего будет.

Охотница больше не пыталась с ним разговаривать. Все ее насмешки, шутки, высокомерная, снисходительная язвительность остались в прошлом. Время разговоров миновало. Теперь это была безмолвная воплощенная ярость, если не сказать ненависть. Эдуард даже не подозревал, что искусственный разум, порожденный Источником, способен на такие сильные чувства. Ведь это даже не Измененные, у которых хотя бы происхождение было биологическое и в прошлом они были людьми. Здесь же – бесплотное и смертоносное нечто, холодное и, как казалось Эдуарду, бесчувственное, созданное Обломком для решения единственной задачи – убить сувайворов. Как говорится, только бизнес, ничего личного.

В какой момент все изменилось? Когда аномалия-убийца решила воплотиться в образе его невесты? Когда, пребывая в его сознании, невольно напитывалась его эмоциями? Когда падение в глубокий ментал оставило от ее хладнокровия рожки да ножки? Как бы то ни было, теперь убить его, Прохоренкова, стало личным делом, неистовым желанием самой Охотницы. Больше всего на свете она хотела раздавить Эдуарда, уничтожить, заставить страдать, рассчитаться с сувайвором за свою внезапную неудачу. Причем, к удивлению Прохоренкова, это было взаимно. Он как ученый не имел привычки испытывать какие-то эмоции к аномальным явлениям Зоны. Будь они сколь угодно опасные и агрессивные, Эдуард воспринимал их как свою работу, объекты исследований. Он считал, что глупо ненавидеть инструмент в руках врага, его оружие. Это было все равно что испытывать враждебность к автомату, из которого в тебя вылетают пули. Как ни странно, даже то, что с ним случилось в Питере, в его подходе мало что изменило. Но вот Охотница стала исключением из этого правила: ее Прохоренков возненавидел всеми фибрами своей души. Она стала для него воплощением всего самого худшего, что только есть в жизни. Может, еще и поэтому он до сих пор не сдался, несмотря на безнадежность своего положения: ненависть иногда сама по себе становится мощным стимулом, чтобы продолжать жить. Эдуард сам не до конца понимал, что это с ним такое… Может быть, этот поход его как-то эмоционально «разморозил», разбил его ледяную броню, превратил ученого-сухаря не только в сувайвора, но и… в человека? А хорошо это или плохо – большой вопрос. Особенно здесь, в глубоком ментале, без шансов на возвращение.

Битва-погоня продолжалась, и Эдуард потерял счет атакам Охотницы, своим попыткам оторваться, отбиться, скрыться. Его силы, конечно, закончатся раньше, тут двух мнений быть не может, а лимит чудес Эдуард исчерпал еще в физической реальности. И пришла уже мысль, что, может, прекратить уклоняться и встать насмерть по принципу «остаться должен только один». Ну и пусть этим одним будет не он, но этой твари придется очень постараться, чтобы с ним разделаться.

И решение уже практически созрело, как вдруг:

«Кто вы? – глухо, словно из дальнего далека, долетел до него мальчишеский голос. – Как вам помочь?»

* * *

Эдуард настолько опешил, что едва не пропустил очередной сокрушительный пси-удар Охотницы. «Приехали, – возникла мысль. – Галлюцинации уже пошли. Сознание коллапсирует». Собственно, этого следовало ожидать. Даже странно, что только сейчас. От всего произошедшего с ним можно было спятить гораздо раньше. И…

«Ответьте! Пожалуйста! Я хочу помочь вам! Как?»

В голосе мальчишки чуть ли слезы не звенели. Какая, однако, упорная галлюцинация! Но почему мальчик? Эдуард, работая с псиониками, особо изучал закидоны человеческого мозга и знал, что ни одна галлюцинация не возникает на пустом месте. Всегда ноги растут из настоящего или прошлого того, кто галлюцинирует. Особенно из травмирующих моментов. А в его жизни вроде ничего не было связано с детьми: Эдуард даже в школе был одиночкой, не имел друзей и мало общался со сверстниками…

«Кто на вас нападает? Пожалуйста, ответьте!»

Однако это становилось все меньше похожим на бред распадающегося сознания. С десяток следующих секунд Эдуарду пришлось отражать очередную атаку настигшей его Охотницы, блокировать ментальные удары, ибо этот странный голос снова дал ему стимулы для продолжения борьбы. По стене глухой безнадеги побежала пока тонкая трещина. Конечно, совершенно непонятно, кто этот мальчик и откуда он взялся, но что лично он, Эдуард, теряет, если откликнется, кроме перспективы скорой и мучительной смерти? И хотелось бы ему задать встречный вопрос: «Кто ты?», но он понимал, что не время. Охотница, уже вконец озверевшая, гвоздила пси-ударами, и под таким градом щиты Прохоренкова вряд ли продержатся долго, а чудом возникший шанс будет потерян. Поэтому надо коротко и по делу.

«Ответьте, пожалуйста!» – в голосе мальчика звучало чуть ли не отчаяние.

«Меня зовут Эдуард. Я человек, – отправил в ответ мысль Эдуард. – Провалился в глубину ментального пространства. Это нематериальный мир, куда можно проникнуть только сознанием. Меня атакует порождение Зоны. Ты можешь меня отсюда вытащить?»

Глупый вопрос, ей-богу. Вытащить? Как? Кем бы ни был этот мальчик, может, конечно, у него и есть псионические способности – как-то же он почувствовал Эдуарда, – но проникнуть в глубокий ментал и кого-то оттуда вытащить… Это просто сказка какая-то, а в сказки Прохоренков не верил уже очень давно. Тем более, судя по голосу, парнишке еще и десяти нет. Какой из него спасатель? И если…

«А я Глеб. Держитесь! Я попробую».

* * *

Мир разума – так понял Глеб ответ неизвестного человека. Он там, в нем, призраком летает. А другой призрак, злобный, пытается его убить. Как его вытащить, этого несчастного? Глеб боялся туда лезть – темный призрак может и на него напасть, мальчик чувствовал его свирепую мощь. Но, может быть, проваливаться туда и не обязательно? Может, руку протянуть, хотя как? Это ж не коробка, а мир разума, рукой там ничего не схватишь.

«Не молчи, Глеб, – долетел до мальчика голос Эдуарда. – Говори что-нибудь и думай. Думай погромче! Раз я тебя слышу, то попытаюсь настроиться на ментальную инт… то есть объединить разумы на время, понял?»

«Не очень, – честно признался Глеб. – Но думать громче я могу. А о чем?»

«Обо мне думай. Вот я, лови мыслеобраз».

И перед глазами Глеба возникла картинка: мужчина, моложе папы, сутулый, темноволосый, слегка полноватый, с каким-то очень печальным лицом. Мальчику сразу стало его еще жальче: ему в жизни явно не очень везло, а теперь еще и это – мир разума, призрак… Нет, ему совершенно точно надо помочь, и он, Глеб, для этого сделает все.

«Вижу вас. Как вы там? Что делает этот черный призрак?»

В ответ тишина. Десять секунд, двадцать, минута… Мальчику стало страшно. Нет, только не это! Он не может опять опоздать!

«Ответьте, пожалуйста! Вы там живой?»

«Прости, – глухо и слабо долетело до него. – Мне тут солоно пришлось. Анома… в общем, этот «черный призрак» чует тебя и пытается не дать мне уйти. Я отбивался».

«Ох, я уж испугался, что вы…»

«Эдуарда Прохоренкова так легко не убьешь. Ладно, у нас очень мало времени. Представь меня хорошенько. А затем представь, что протягиваешь мне руку и тянешь к себе. Сможешь?»

«Да».

«ДАВАЙ!»

* * *

Эдуард никогда не был верующим. Но сейчас в сознании его доминировала одна-единственная мысль: «Господи, только бы получилось!» Он понятия не имел, кто такой этот мальчишка, что смог установить с ним ментальный контакт даже здесь, в глубоком ментале. У него, похоже, какие-то невероятные способности и в то же время никаких умений. Но кое в чем должно было хватить умений Эдуарда. Например, раз уж возник контакт, вступить в ментальную интеграцию с мальчиком Прохоренков сумел. И больше всего он сейчас боялся, что все случится наоборот – не Глеб его отсюда выдернет, а Эдуард стащит мальчишку в глубокий ментал.

Перед этим решающим этапом Эдуарду пришлось отразить особенно яростный натиск аномалии-убийцы, а затем ему удалось «затуманиться», прикинуться пустотой так же, как это сделала Алина, когда пыталась вызволить его из блокады Охотницы. Конечно, это совсем ненадолго, и аномалия его быстро найдет, но ему и надо-то всего ничего.

Все, есть интеграция, есть стена пустоты между ним и Охотницей, дальше дело за Глебом. Не подведи, пацан!

Возникшая пауза заставила Эдуарда понервничать. Конечно, мальчишка никогда такого не делал, да и годков-то ему совсем немного, с первого раза может и не получиться… А шанс на вторую попытку почти нулевой – Охотница будет уже начеку… Ох, легка на помине! Ментальные сенсоры аномалии-убийцы шарили совсем рядом, они вот-вот его обнаружат, и тогда…

В следующий момент Эдуард ощутил невероятно сильный рывок, и реальность вокруг изменилась до неузнаваемости.

* * *

Это «Давай!» Эдуарда было таким громким, что Глеб просто перепугался. И с перепугу дернул мысленный образ мужчины на себя со всей моченьки. Кто его знает, как надо выдергивать из мира разума…

Поначалу мальчик не понял, получилось ли. По-прежнему вокруг была серая мгла, далекие смутные силуэты чего-то… и никого рядом. Нет! Не может быть! Ведь он так старался!

«Э-эй! – осторожно позвал мальчик. – Вы где?»

«Здесь, – устало прозвучало в голове Глеба, и он чуть не подпрыгнул от испуга. – Ты сделал это. Понятия не имею как, но сделал. Спасибо!»

«Уфф! Хорошо! Но почему я вас не вижу? Где вы?»

«Рядом. Но понимаешь ли, какая загвоздка, – у меня больше нет тела… Ты не будешь против компании привидения? Обещаю не стонать и не греметь цепями».