В злую распутицу, после марша по грязи, шинель пехотинца весит без малого пуд. Полы ее как серая жесть. Теперь ее не отмывать, не чистить, а разве что скоблить.

И вот Катаев сидел у костра и кинжалом брил шинельное сукно. Грязь, словно мыльная пена, густо скапливалась на лезвии. Катаев то и дело обтирал кинжал о ветку.

Земля еще не просохла после дождя, присесть негде. Прежде чем расположиться на отдых, Катаев и Плюхин нарубили лопаткой еловых веток и постелили их на земле, где было посуше.

Плюхин нехотя принялся разжигать костер, но как ни жались к огню бойцы, грязь на шинелях не просыхала.

— У танкистов иначе, — невесело сказал Плюхин и прищурился. Он всегда щурился, когда сердился. — Танкист плеснет на щепки бензина самую малость — и будьте любезны. У них костры знаменитые… Танкист день-деньской провоюет и сапог не запачкает.

— Что и говорить, — поддержал Катаев. — У них от ходьбы ноги не ломит.

Он вздохнул, провел пальцами по лезвию кинжала и вложил его в ножны.

Плюхин стал на колени и принялся раздувать пламя. Оно оставалось почти невидимым в ярком сиянии майского полдня.

— Тебе бы, Матвей Иванович, под зонтиком воевать да в галошках, — сказал Плюхин, отдуваясь. Он с веселой доброжелательностью усмехнулся в обкуренные усы. — В паспорт твой посмотрели, а на тебя, на самого, Матвей Иванович, взглянуть не успели. Разлучили тебя с механизмами. Вот и приходится тебе изучать, как лопата устроена.

Плюхин знал, что Матвей Иванович мечтал попасть в танкисты и даже просил об этом в военкомате у очкастого писаря. Но, как говорил сам Катаев, «не вышло по причине пожилого возраста». А при чем тут, спрашивается, пожилой возраст, когда — ни седины, ни сутулости, плечи — дай бог каждому, а улыбаясь, он показывает два ряда таких белых и здоровых зубов, что, кажется, попадись ему гвоздь в каше — перекусит, выплюнет и даже не поморщится.

Но только улыбался Матвей Иванович редко. Человек он был суровый, неразговорчивый, и к своей пехотной жизни относился, как мастер к черной работе, которую тем не менее нужно делать хорошо. До войны Катаев работал подручным сталевара где-то на Урале. Он сохранил с той поры коричневатые пятна на скулах, обожженных дыханием мартена.

Костер по-прежнему горел плохо, и надежды на то, что удастся вскипятить котелок воды, почти не было. Кто знает, сколько продлится привал!

Наша батарея за лесом била не переставая. На опушке рощи прогревали мотор тяжелого танка.

Рота поднялась по боевой тревоге, а бойцы еще не успели обсушиться. Плюхин впопыхах забыл затоптать костер. Уже стоя в строю, с ручным пулеметом на плече, он косился на костер, который, как нарочно, занялся сильным пламенем; оно нахально плясало на ветках, дразня Плюхина.

Рота развернулась цепью правее проселка и березовой рощи «Круглая». Бойцы знали, что за рощей находится деревня Никишино, что в деревне фашисты, а рота наступает на деревню с фланга.

Впереди, там, где проселочная дорога подымалась на бугор, застучал немецкий пулемет. Бойцы залегли, потом начали перебежки, а затем поползли по мокрой, глинистой земле, поросшей бурой прошлогодней травой. А когда ползешь вот так, по грязи, прижимаясь к мокрой земле, и грязь набивается в рукава шинели, проникает каким-то образом за ворот и противно хрустит на зубах — каждые десять метров кажутся доброй сотней.

Плюхин не любил оставаться в бою один — он чувствовал себя лучше, когда рядом был надежный товарищ, с которым можно перекинуться словом.

Он решил держаться поближе к Матвею Ивановичу, так как воевал сегодня без второго номера. Но когда Плюхин переполз через дорогу, залег в кювете и осмотрелся, Катаева поблизости не было.

«Какая досада, — огорчился Плюхин. — И когда успели разминуться? Еще у мостика Матвей Иванович был слева. Может, он ушел с теми добровольцами глушить пулемет?»

Плюхин пополз вперед. Он уже давно слышал, как учащенно бьется сердце, но, по обыкновению, не отставал от других.

Выбравшись наконец на бугор, он с радостью заметил, что очутился на деревенских огородах. И не в том дело, что по борозде между грядками безопаснее ползти. Плюхин почему-то почувствовал себя увереннее здесь, на огороде, где все ему знакомо, где он может сразу сказать: вот на этих грядках в прошлом году сажали свеклу, а около плетня росла морковь.

«„Валерия“ — лучше нет сорта моркови для этих мест, — неожиданно подумал Плюхин. — „Валерию“ смоленским суглинком не испугаешь».

К нему пришло какое-то хорошее, деятельное спокойствие, будто он и в самом деле действовал здесь, на задах деревни, в качестве огородника, а не пулеметчика.

Плюхин был человек чудаковатый. У себя в колхозе он славился умением заводить тракторы, хотя ровным счетом ничего в них не понимал. Подойдет к заглохшему СТЗ, крутанет ручку раз-другой, еще крутанет — и мотор почти всегда оживал. Плюхин завидовал трактористам, но поехать на курсы не решался — боялся, что не осилит премудрости, и остался, как был, огородником.

Батальонному повару Порфирию он надоедал бесконечными рассказами о качествах редиски «Ледяная сосулька», о замечательных помидорах под названием «Алиса Рузвельт», о фасоли «Сам-сто». Повар сперва из вежливости слушал, потом ругал Плюхина чучелом огородным и мрачно уходил варить все тот же пшенный суп…

Лежа между грядками, Плюхин увидел, что фашисты сбегаются из окопов на деревенскую улицу. Фигуры солдат были хорошо видны в просвет между домами.

Он добежал до бани, стоявшей на краю огорода, ловко прошмыгнул в нее, вышиб дулом оконце и открыл огонь. Плюхин расстрелял один диск, второй, осмотрелся и не поверил глазам — до того эта ветхая банька была похожа на его собственную, дома, в деревне. Так же пахло банным листом и сыростью, та же низкая притолока, такая же лавка слева и валуны в углу: когда они раскалены, их обдают водой, и душный обжигающий пар подымается над ними.

Заряжая новый диск, Плюхин вспомнил, как ходил в баню с Лешкой. В жарко натопленной бане Лешка, весь в мыле, тер широкую отцовскую спину, по-отцовски пыхтя и отдуваясь. Потом Лешка поливал себя из шайки. Вода стекала между острыми лопатками мальчика, и смуглое тело его нежно лоснилось.

Внезапно озлившись, Плюхин вновь занял позицию у оконца и открыл огонь. Немцы заметили пулемет и начали окружать баню, заходя сзади, где плетень подходил к строению.

Плюхин увидел троих за плетнем. Ворваться в баню они не решались. Подбежал еще один с нашивками на рукаве. Немец достал гранату, вставил в нее запал, но Плюхин опередил его.

Он появился на пороге бани и, прищурившись, шарахнул гранату точно за плетень, на грядки. Немец с нашивками на рукаве схватил плюхинскую гранату и хотел отшвырнуть ее в сторону, но уже ударило желто-фиолетовое пламя разрыва, и граната разорвалась у него в руках.

Трое немцев остались лежать за плетнем, а один, с автоматом на шее, прижимая окровавленную руку к бедру, бросился вперед, к бане.

«Ну и заводной, — подумал Плюхин со злым удивлением. — Таких еще не видывал».

Левая рука у немца висела плетью, весь рукав был пропитан кровью, будто какой-то сумасшедший портной пришил к зеленой куртке коричневый рукав.

Плюхин встретил немца страшным ударом кулака «под вздох» и пристрелил из его же автомата.

«Матвея Ивановича нет поблизости, — пожалел Плюхин, — посмотрел бы, как я авторитетно с немцами управился».

Через минуту Плюхин лежал за плетнем и вел огонь из пулемета по задам деревни, по огородам. На деревенской улице шумел наш танк, и немцы бежали с той стороны врассыпную. Они перепрыгивали через плетни, скатывались кубарем с крутого склона в овраг.

Плюхин вскочил и побежал вперед. Он бежал с разряженным пулеметом на плече и орал что-то во все горло. Радостное нетерпение делало невесомым пулемет и легким — дыхание.

То было великое ощущение победы, когда слышишь каждый толчок сердца, переполненного счастьем, и чувствуешь, что слезы вот-вот выступят на глазах, и не стыдишься их, не стараешься унять и готов броситься на землю и целовать ее, а потом вскочить и бежать куда-то, вдогонку за убегающим врагом; бежать долго, без устали, лишь бы бежать по этой вот рыхлой после весеннего дождя, родной смоленской земле, которую сам только что отвоевал.

И Плюхин понял, что ради одного этого незабываемого мгновения стоило пережить все невзгоды — выгребать котелком воду из окопа, тащить на своем горбу пехотное имущество и прошагать сотни километров по дорогам и без дорог…

Командир батальона сразу же после боя поблагодарил Плюхина от лица службы, сказал, что представляет его к награде.

Плюхину не терпелось поделиться с кем-нибудь новостью, и тут он опять вспомнил о Катаеве и отправился на поиски.

Плюхин обошел немецкую траншею, выступ за выступом, исшагал вдоль и поперек деревню — Матвея Ивановича не было нигде, ни живого, ни мертвого. Он заглянул даже зачем-то в ту самую баньку, где воевал, — банька теперь не показалась ему столь похожей на свою.

Он сам сходил на полковой медпункт, и женщина-врач с белыми кудряшками проверила списки раненых. Катаев как в воду канул.

Плюхин хотел навести справку у взводного, младшего лейтенанта Старцева, но тот, оказывается, был ранен и отправлен в госпиталь, а новый командир взвода Косынкин только неопределенно развел руками.

— Наступали бы фашисты — понятно, — сказал Косынкин в раздумье. — В бессознательном виде человек всегда может затеряться. Но так — ума не приложу. Может, его фашисты заарканили? Прямо чепе!

Нелюбимое всеми в армии слово прозвучало сухо и коротко, как выстрел.

А красноармеец Лукошка, сидя на обугленном крылечке и играя на баяне, сказал как ни в чем не бывало:

— А может, он в дезертиры подался? Нарочно заблудился где-нибудь в лесу и дрыхнет что есть мочи. Очень даже просто!

Плюхин в сердцах длинно и грубо выругал Лукошку, но это не произвело на того никакого впечатления. Он невозмутимо продолжал наигрывать какой-то душещипательный вальс.

Лукошку не любили в роте за легкомыслие, называли балаболкой. Но гармонист он был замечательный, и когда его просили сыграть, то именовали не иначе как Лукьяном Алексеевичем.

Лукошку Плюхин отругал как следует, но на душе было тревожно.

После боя все в роте стали относиться к Плюхину уважительно и кое-кто уже величал его Степаном Степановичем. Но все это не радовало.

Он чувствовал себя одиноким и только теперь понял, как сильно успел за эти месяцы привязаться к молчаливому Матвею Ивановичу…

Катаев тоже не заметил, когда разминулся с Плюхиным. Вместе с другими бойцами он заглушил немецкий дзот, вел огонь из окопов, отбитых у противника, а потом со всей группой достиг мостика, скрытого крутым скатом бугра.

Через несколько минут сюда примчался наш танк, разгоряченный боем. Катаев стоял в нескольких шагах от него и чувствовал жар, излучаемый броней. Танк не успели перекрасить после зимы, и он, грязно-белый, в окалине и черных подтеках, выглядел сейчас нелепо, как человек, который в мае все еще щеголяет в шубе и валенках.

Заправочная машина ждала тут же за бугром. Танк залили горючим, снабдили боеприпасами.

Потом танкисты в скорбном молчании подняли из люка и перенесли в машину безжизненное тело товарища.

Командир, весь в копоти и саже, снял шлем, смахнул со лба черные капли пота, вытер черные губы. Лицо его тоже было черным, и казалось почти невероятным, что белки глаз остались белыми.

Он подошел к младшему лейтенанту Старцеву, стоявшему рядом, и козырнул:

— Хочу попросить у пехоты помощи. В порядке взаимодействия. Иду вам шлях расчищать, а заряжающего нема. — И добавил тихо: — Потеряли мы Рублева.

— У нас специалистов нет, — развел руками взводный Старцев.

— И не треба! Нам бы доброго человека. Чтобы под огнем не тушевался. А без заряжающего вся наша подмога ослабнет.

Танкист боялся отказа и, не без хитрости, напомнил вновь о помощи пехоте.

— Ну что же, — согласился Старцев. — Дам вам от пехоты представителя. В порядке взаимодействия.

Он обвел взглядом своих бойцов.

— Пошлите меня, — попросил Катаев.

— Тебя? — подумал взводный. — Ну что же, иди. До окончания боя будешь под началом вот этого командира. Ротному скажу сам. Потом явишься.

Танкист недоверчиво осмотрел Катаева с ног до головы, и по всему было видно, что он не очень-то доволен выбором пехотного лейтенанта.

— Нам треба человека не для компании в козла сыграть. Для боя! А у кого жидкие нервы — без пользы.

Катаев неловко молчал.

— А не сомлеешь без привычки, не замечтаешься? — допытывался командир экипажа. — Заряжающим стоять дюже трудно. Тут не человек — кремень нужен. Выгружать тебя из танка некогда будет.

— Возьмите меня, — упрямо попросил Катаев, теперь уже танкиста.

Тот махнул рукой в знак согласия, и Катаев стал неумело карабкаться на машину.

— Винтовку куда же? — спросил танкист, мрачно наблюдая за этой сценой.

— Нам без винтовки никак нельзя, — виновато объяснил Катаев.

— А без штыка? — насмешливо спросил танкист.

Катаев молча снял штык; ему было стыдно своей недогадливости. Он залез в люк, а потом втащил туда винтовку.

Машина Ковша — так звали украинца, чумазого командира танка, — оказалась в самом пекле боя. Заряжающий стоял внизу, в тряской черной темноте, освещенной лишь лампочками приборов.

Уже давно был забит гильзоулавливатель, и пустые снарядные стаканы валялись прямо на полу.

Уже нечем было дышать, а когда вместо воздуха — только пары бензина да пороховые газы, человек сразу сдает, как намокшая бумага.

Приоткрыть бы крышку люка и полакомиться вкусным, свежим воздухом, сделать хотя бы несколько глотков. В эти мгновения танкисты совсем как ныряльщики, на какое-то мгновение выплывшие на поверхность воды, чтобы затем снова нырнуть на дно, в жесткую зеленую глубину.

Несколько раз Матвей Иванович больно ударялся головой о стенки и острые выступы — танк дергался и подпрыгивал.

«Вот черт, — раздраженно подумал Катаев. — А еще двойное название у него — механик-водитель. Совсем дороги не разбирает».

В ту же минуту командир орудия издал радостный возглас. Он перегнулся вниз и закричал в ухо Катаеву, силясь перекричать грохот.

— Как утюгом! Отстрелялись голубчики!

Уже потом Матвей Иванович узнал, что танк проутюжил один за другим три немецких батальонных миномета, установленные в яблоневом саду, на западной окраине деревни. Но в ту минуту заряжающий так ничего и не понял — командир орудия снова прильнул к оптическому прицелу.

Все вокруг — в ядовитой копоти, в дыму, который ест глаза до слез.

А Ковш все показывал то большой, то указательный палец, и нужно было снова и снова доставать снаряды или передавать диски в нетерпеливые, дрожащие руки пулеметчика.

— Гарно, дюже гарно! — кричал Ковш и, довольный, хлопал заряжающего по плечу…

Но потом в бою наступила какая-то заминка. Танк повернул обратно, долго стоял неподвижно и не вел огня.

Ковш открыл люк, все вздохнули полной грудью, и к людям пришло ощущение высшего блаженства, которое сейчас все было заключено в этом великолепном, голубом, полном свежего воздуха круге неба, что виднелся снизу, из люка.

Ковш был явно обеспокоен.

— Кабы ваша пехота воевала пошвидче, — сказал он укоризненно, глядя вниз на Катаева. Голос Ковша был хорошо слышен; танк стоял, а мотор работал на малых оборотах. — Без пехоты ничего не выйдет. Еще минут десяток, фашисты очухаются и… — Вдруг лицо его осветилось, и он закричал: — Бегут! Бегут, бисовы дети! Торопятся!

Катаев тоже высунул голову из люка и увидел вдали, на краю улицы, фигуры пехотинцев. Они быстро приближались.

— Наши! — закричал Катаев и замахал рукой.

Он издали узнал бронебойщика великана Шульгу, командира роты Деревянкина, Косынкина, Бублика и других. Катаев смотрел на своих товарищей с гордостью и счастливым волнением, каких никогда не знал раньше.

Ему не терпелось выпрыгнуть из танка и побежать вместе с товарищами, но Ковш приказал оставаться на месте. Механик уже включил полный газ.

— Да здравствует вторая рота! — закричал тогда Катаев, силясь перекричать шум мотора. — За нами, товарищи пехота!

Услышав призыв танкиста, обращенный к ним, ко второй роте, пехотинцы закричали «ура» и устремились за танком.

Катаев полагал, что товарищи узнали его, — и ошибся. Никому и в голову не пришло, что этот танкист с черным лицом, кричавший из люка, — Катаев. Но призыв, обращенный ко второй роте, был услышан, и рота не осрамилась перед танкистами.

Люк захлопнулся, танк двинулся вперед. И опять заряжающий работал в тряской черной темноте, опять нечем было дышать.

Но пришла минута, когда командир орудия выпустил последний снаряд, а стрелок-радист расстрелял все шестьдесят три патрона последнего диска. Механик-водитель повернул машину домой, и они поехали мимо немецкого окопа, где уже подсыпали бруствер и деловито устраивались бойцы, мимо яблоневого сада, по всей деревне Никишино, возвращенной к жизни…

Вечером того же дня генерал-майор танковых войск наградил всех членов экипажа. Матвей Иванович получил медаль «За отвагу». Он так растерялся, что при вручении сказал совсем по-штатскому «большое спасибо» и не поблагодарил толком, когда генерал сам привинтил ему медаль к гимнастерке…

Прошло трое суток, а Катаева все не было. И вот, когда в роте уже решили, что он пропал без вести, Катаев явился целехонький, с винтовкой, и доложился по всем правилам командиру роты Деревянкину.

— Какими судьбами? — спросил Деревянкин. От удивления он не сразу нашелся, что спросить. — Где пропадал? Где завоевал медаль?

— Воевал, согласно приказу, в танке. На должности заряжающего. Взводный меня для взаимодействия послал. Разве он не доложил? — удивился в свою очередь Катаев.

— Где ему, — вздохнул Деревянкин. — Его, беднягу, санитары с поля боя унесли.

— А что касается этого, — сказал Катаев и показал подбородком на медаль, — на то есть приказ генерала танковых войск. Может, знаете? Чернявый такой, все пехоту хвалил.

— Ну что же, поздравляю, — сказал Деревянкин. — А то — как сквозь землю…

— Лишь бы снарядом не засыпало, а сами по земле ходить умеем, не провалимся, — сказал Катаев с неожиданной для него бойкостью. — Только завезли вот меня в танке за тридевять земель. Два дня роту искал. Пока найдешь…

Когда Матвей Иванович собрался выходить из землянки, он спросил:

— А Плюхин наш не пострадал за деревню? Я у ребят еще не был, к вам торопился.

— Куда такой молодец денется! Воюет огородник. Не всем же с командиром роты в прятки играть, как тебе…

Катаев уже успел устроиться в землянке на новоселье и отдохнуть с дороги, а Плюхина все не было — он стоял на посту. Ему передали о возвращении Катаева, и он появился на пороге землянки, запыхавшийся от быстрой ходьбы.

— Ну вот и я, — сказал Плюхин, переборов одышку, и радостно оглядел воскресшего друга.

Катаев сидел в тесном кружке товарищей.

— Ты где это столько сажи нашел? — удивился Плюхин. — Чистый трубочист. Вывалялся словно…

Только сейчас Плюхин заметил медаль на закопченной гимнастерке.

— А я, чучело, и не поздравил. Где отличился-то?

— В танковых войсках воевал. Согласно приказу взводного Старцева.

В землянку ввалился Лукошка. Он тоже дружески поздоровался с Катаевым и сказал весело:

— Я же говорил — придет, никуда не денется. Очень просто! А вы мне не верили.

Лукошка сел на лежанку, взял в руки баян и растянул мехи. Он приник к баяну ухом, как будто между ними, Лукошкой и баяном, был свой секретный разговор.

И уже послушная проворным пальцам Лукошки полилась песня, и кто-то затянул тонким, жалостливым голосом: «Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы…»

Уже была выпита водочка, выданная Катаеву за все три дня, а настоящий разговор о бое как-то не завязывался.

Матвей Иванович молчал, потому что боялся показаться нескромным.

«Зачем пускаться в подробности? — рассудил он. — Еще подумают — медалью хвастаюсь. Может, Плюхин лучше моего воевал».

Плюхин тоже молчал.

«Зачем бахвалиться? — думал он. — Ну, отметил меня комбат. Начну расписывать — еще подумает, из зависти, чтобы его медаль умалить».

Катаев повел речь о каком-то рве и назвал его по-мудреному, как не называл сроду, эскарпом. Он старался выглядеть заправским танкистом, а про то, как не умел вылезть из танка, как забыл там винтовку и под общий смех экипажа неумело залезал в люк обратно, Матвей Иванович промолчал.

А Плюхин скупо упомянул о своей гранате.

— Как жахнуло — одни каблуки от немцев остались да воротники от рубах.

— А ведь я врукопашную еще не сходился, — заметил Катаев в раздумье. — Страшно, Степан Степанович?

— Да так, ничего, — сказал Плюхин. Он помолчал и потом добавил, тихо и очень значительно: — Потом уже, после всего, долго цигарку не мог скрутить…

В землянке стало совсем тихо, потому что все здесь знали, какая это штука — рукопашный бой, и всем приходилось после боя рассыпать табак дрожащими пальцами.

Стали устраиваться на ночлег, и Матвей Иванович тоже принес свежей хвои на нары, исправил чадившую мигалку, натянул плащ-палатку при входе. У него было такое ощущение, словно он вернулся домой.

— Конечно, нужна будет танкистам моя подмога — не откажусь, — сказал Матвей Иванович, не то важничая, не то подшучивая над собой. — Только и здесь, в пехоте, делов — дай бог к рождеству управиться.

— Но все-таки, — сказал Плюхин со вздохом, — воюем, мы с тобой, Матвей Иванович, вместе с первого начатия. А вот повоевал ты один день в новых войсках — совсем другой разговор…

Плюхин прищурился и выразительно посмотрел на медаль. Он что-то хотел сказать еще, но в землянку вбежал ротный писарь и закричал так оглушительно, будто звал кого-то в лесу:

— Плюхин Степан — к комбату! На носках! Чтобы искры из-под ног летели…

Потом, пропуская Плюхина вперед, пояснил:

— Начальства понаехало — страсть. Одних полковников трое, а майоров — видимо-невидимо.

Матвей Иванович еще не успел заснуть, когда Плюхин вошел в землянку. Он тщетно старался спрятать улыбку за обкуренными усами. Сияли его глаза, сиял орден Красной Звезды, привинченный к гимнастерке и поблескивавший при свете мигалки пятью рубиновыми лучами.

— Теперь и я, — сказал Плюхин еще на пороге, складывая орденское удостоверение, — имею полное законное право на трамваях бесплатно разъезжать. Не все же пешком ходить.

— Смотри не опоздай на трамвай, — сказал писарь и усмехнулся. — А то завтра нам опять в атаку. Вот ты до исходного рубежа на трамвае как раз и доедешь.

В другое время Плюхин обязательно бы воинственно прищурился и вступил в словесный поединок. Но сейчас он был настроен миролюбиво и сказал, обращаясь к Лукошке:

— Ты бы лучше, Лукьян Алексеевич, сделал людям перед боем уважение и сыграл романс про свадьбу-женитьбу.

— Очень просто! — весело откликнулся Лукошка и бросил пальцы на перламутровые кнопки баяна.

Он низко склонил голову и приник ухом к баяну, вслушиваясь в его дыхание.

1943