Я не говорил Эмсли Роузу, что приеду провожать его. Мы с ним распрощались еще утром у него дома, на Куин Элизабет-стрит, когда я принес ему деньги и билет на самолет.

Но усидеть в городе оказалось выше моих сил: я страшно волновался, ничем не мог заняться и ежеминутно смотрел на часы. В конце концов бросился со всех ног на улицу, схватил такси и отправился на городскую вертолетную станцию. Через четверть часа я уже был на аэродроме.

Четкая, слаженная и деловитая обстановка аэровокзала сразу захватила меня и успокоила. В зале ожидания пассажиры спокойно беседовали, читали газеты. Откуда-то близко тянуло душистым кофе, и тихо звенела посуда; по обширным залам бесшумно проплывали тележки, доверху груженные яркими чемоданами, и спокойный, уверенный голос диктора совершенно просто называл города и страны, о которых с трепетом мечтали мы в детстве, играя в путешественников: «Берег Слоновой Кости… Багдад… Рио-де-Жанейро… Гренада… Цейлон… Венеция… Париж…»

«Все будет хорошо, — успокоился я. — Все должно быть хорошо».

До вылета самолета оставались считанные минуты. Эмсли Роуз, вероятно, уже прошел таможенный и пограничный досмотры. С минуты на минуту диктор должен объявить посадку на самолет. Да вот же! Это он о нем и говорит! Я быстро направился на летное поле и остановился перед невысоким металлическим барьером — провожающих дальше не пускали.

Из раскрытых дверей досмотрового зала вышла большая группа пассажиров. Стройная стюардесса вела их к огромному самолету с иностранными опознавательными знаками на блестящем сигарообразном корпусе.

Эмсли Роуз шел медленной походкой, слегка раскачиваясь и загребая носками, как идут по земле те, кто с детства привык к седлу. Я не видел его лица. Он шел не оглядываясь и старался все время держаться в гуще людей. Но я-то знал, какие невеселые мысли владеют этим человеком и с каким трудом он сделал выбор между своим добровольным изгнанием и казнью на электрическом стуле. В тот момент мне очень хотелось, чтобы Эмсли Роуз не чувствовал себя таким одиноким, чтобы он увидел меня и знал, что ему верят и желают счастья. Я неистово махал своей шляпой и, кажется, что-то кричал. Но он меня не слышал. И ни разу не обернулся…

Самолет улетел. Разошлись провожающие. А я все стоял и вглядывался в пролетающие над аэродромом самолеты, словно надеялся, что Эмсли Роуз все-таки увидит меня.

— Фу, черт! — задыхаясь, произнес кто-то рядом со мной. Человек тяжело дышал и, видимо, был не в силах произнести больше ни слова.

Я не ответил и даже не обернулся. Какое мне дело до какого-то опоздавшего!

Но человек бесцеремонно дотронулся до моей спины и переспросил, поперхнувшись:

— Уле… улетел, значит, да?

Я круто повернул голову и увидел… Карригана! Он стоял рядом со мной, вытирая платком красное лицо. Очки он держал в руке, и его маленькие воспаленные глаза на этот раз казались не злыми и колючими, а просто беспомощными. Полицейский инспектор тяжело, с присвистом дышал и, спотыкаясь, пятился, чтобы прислониться к барьеру. Отдуваясь, он покачал головой, ткнул вверх указательным пальцем и повторил с досадой:

— Улетел!

Потом протянул мне руку:

— Ну, здравствуйте… здравствуйте, Мак Алистер!

— Здравствуйте… — пробормотал я, не успев еще смутиться. — Какими судьбами? О ком это вы?

— О Эмсли Роузе, конечно! О ком же еще? — Дрожащими руками он принялся протирать запотевшие стекла очков. — Уф, устал!.. Бежал от самых ворот. Даже ноги подкашиваются. Пойдемте куда-нибудь, сядем…

Лицо его вдруг начало быстро бледнеть. Я испугался.

— Вам плохо? — спросил я и взял его за локоть.

— Ничего, пройдет, — он слабо улыбнулся, — сердце. В моем возрасте это бывает. Сейчас, одну минутку… — Он достал из кармана пузырек, лизнул пробку и неподвижно застыл, прислушиваясь к боли. — Кажется, проходит. Пойдемте.

— Да, да, идем, идем. Только не спешите. Здесь где-то близко я видел кафе. — Я взял его под руку и повел.

Мы шли, не разговаривая. Встречные оборачивались нам вслед и, наверное, думали: «Вот идет заботливый сын со своим отцом».

Я никак не мог решить: как держать себя с Карриганом, почему он здесь? Что он знает о Эмсли Роузе, откуда? Кто мог ему сказать? А при мысли о том, что произошло бы, если бы Карриган приехал сюда на полчаса раньше, у меня забегали по спине мурашки.

«Спокойно, — уговаривал я сам себя, — спокойно. Сейчас нужно быть очень осторожным, взвешивать каждое слово и не задавать ненужных вопросов. Пусть он заговорит первый».

В просторном ресторане аэровокзала вкусно пахло душистым кофе. Публика непрерывно входила и выходила и вела себя шумно. Официанты обслуживали быстро, почти бегом.

— Кофе? — заботливо спросил я Карригана.

— Да, пожалуйста! — В прохладе искусственного климата он, очевидно, почувствовал себя лучше, но выглядел озабоченным и нервно потирал руки, что-то напряженно обдумывая.

— Вам легче? — Я твердо решил не начинать первым разговор о Эмсли Роузе.

— Что? Ах, да, да! Спасибо… — ответил он рассеянно и уставился на меня долгим и, как мне показалось, грустным взглядом, под которым я сразу почувствовал себя неловко.

Принесли кофе. Я принялся сосредоточенно размешивать в нем сахар.

— Зачем вы это сделали, Мак Алистер?

Я ожидал этот вопрос, но не думал, что он будет звучать так мягко. Не поднимая взгляда и не переставая размешивать кофе, я ответил, стараясь произносить слова как можно бесстрастнее:

— Я ничего не делал, Карриган. Я сюда приехал подышать свежим воздухом.

Но Карриган как будто меня не слышал.

— Ведь вы же знали, что Эмсли Роуз — убийца!

Так вот оно что! Карригану известно далеко не все.

Сказать ему? Ведь Эмсли Роуз уже в безопасности, а я — так или иначе — напишу правду об убийстве в Музее восковых фигур.

Карриган все равно об этом узнает. Так в чем же дело? Почему я нервничаю? Надо закурить, это успокаивает… Черт, куда девалась проклятая трубка?.. Я хлопал себя по карманам.

— Не ищите. Ваша трубка у меня. — Усталым жестом Карриган показал на свой внутренний карман. — Сегодня утром я ее нашел в комнате Эмсли Роуза. Вы ее там забыли.

— Забавно! — Я улыбнулся. — Ваша страсть к вещественным доказательствам, да?

— Это не так смешно, как вы думаете, — сказал Карриган. — Я вас очень прошу отнестись ко всему со всей серьезностью. Но об этом после. А сейчас я хотел бы вас кое о чем спросить. Вы не возражаете?

— Что же вас интересует? — ответил я уклончиво, надеясь узнать, какими сведениями о Эмсли Роузе располагает Карриган.

— Не так уж много. О Эмсли Роузе я знаю больше чем достаточно, чтобы посадить его за решетку. О его бегстве, к сожалению, тоже. Но меня интересуют некоторые подробности, которые вы безусловно узнали от самого убийцы. Это чисто профессиональное любопытство и практического значения теперь не имеет. Ну как, согласны?

Я задумался на мгновение и затем решительно сказал:

— Согласен! Я отвечу на все ваши вопросы, Карриган. Но сначала скажу вам одну вещь: Эмсли Роуз не убийца! Он никого не убивал!

Карриган, который собирался отхлебнуть глоток кофе, медленно опустил руку и осторожно поставил чашечку на блюдце.

— Как — не убийца? — спросил он тихо и очень вежливо. — А кто же тогда убил Рамона Монтеро?

— Кто? — переспросил я. — Видите ли, Карриган, ответить на этот вопрос не так-то просто. Но я думаю, что вы поймете это сами… Скажите, вы знаете, кто такой Эмсли Роуз и как он попал на Кони-Айленд?

Карриган достал из кармана знакомую мне записную книжку в клеенчатом переплете и быстро отыскал нужную страницу.

— «Эмсли Роуз… — вместо ответа принялся он читать, — тридцать восемь лет, уроженец штата Техас, ковбой, пяти футов и восьми дюймов роста, телосложения… — Карриган поднял на меня глаза и горько улыбнулся. — Телосложения плотного, холост, к суду не привлекался. Особые приметы: брюнет, походка медленная, шаркающая. Прибыл в Нью-Йорк в январе этого года для участия в аттракционе «Родео». Заболел и остался в Нью-Йорке, работая на разных аттракционах Кони-Айленда. Последнее место работы — аттракцион «Казнь на электрическом стуле», где изображал полисмена. Бросил работу без предупреждения. Груб, невоздержан, вспыльчив. Проживает… Вернее, проживал на Куин Элизабет-стрит, 17». Вот, кажется, и все. Вы ведь об этом спрашивали?

— Да нет, Карриган, не совсем… — почему-то смутился я. — Хотя сведения, которые вы сейчас зачитали, должно быть, совершенно точны. Но я не о том. Я спрашивал, знаете ли вы Эмсли Роуза как человека, понимаете — человека…

— Ах, вот вы о чем! — Полицейский инспектор уже полностью владел собой. — Откровенно говоря, мне просто некогда было этим заниматься. Я ведь полицейский, а не писатель. В первую очередь меня интересовали только те сведения, точность которых можно проверить. Но говорите, говорите. Все, что касается Эмсли Роуза, очень интересно!

Как ему рассказать? Поймет ли он? Я вспомнил слова, произнесенные Карриганом совсем недавно: «…Главное в нашем деле — это не человек с его эмоциями и всякими там чувствами. Главное — это вещественные доказательства: кровь, камень, пуля, показания свидетелей…»

— Дело в том… — начал я неуверенно. — Дело в том, что Эмсли Роуз, несмотря на свой бурный нрав, в действительности очень впечатлительный и внутренне чистый человек…

Я бросил быстрый взгляд на Карригана и заметил на его лице выражение недоумения. Ну конечно же, он ожидал от меня совсем других слов!

— Эмсли Роуз остался в Нью-Йорке и стал работать в парке аттракционов Кони-Айленд вовсе не потому, что заболел. Он влюбился, понимаете? Влюбился по-настоящему и, должно быть, впервые в жизни. Девушка тоже работала на Кони-Айленде.

— Кэйзи Уайт! — сразу догадался Карриган. — Неужели она…

Я не ответил и продолжал рассказывать:

— Она не знала о любви Эмсли Роуза. То есть она никогда не подозревала, что он любит ее серьезно… Видите ли, Карриган, Эмсли Роуз не умел говорить о своих чувствах. Он даже считал такие разговоры слюнтяйством. Это был честный, но неотесанный, даже грубый человек… Простите, вы когда-нибудь были на Юге? Ну, в Техасе или в Калифорнии?

Карриган утвердительно качнул головой.

— Тогда вы должны знать: есть ковбои, которые во всем стараются подражать знаменитым голливудским актерам. Они одеваются с иголочки и выставляют себя напоказ в барах, на улицах, всюду! А есть ковбои — труженики. Их редко встретишь в городах. От них пахнет сеном, кожаным седлом и лошадиным потом… Как раз таким и был Эмсли Роуз. Любитель выпить и при случае пустить в ход кулаки, но открытый, честный малый. Он влюбился в Кэйзи, как только увидел ее, и недолго думая решил ей признаться. Но грубые шутки, которые в деревне прозвучали бы как робкое объяснение в любви, оскорбили и возмутили девушку. С тех пор напрасно он пытался попадаться ей на глаза и заговаривать. Но Эмсли Роуз был упрямым. Он твердо решил добиться своего и жениться на ней. Из-за этого он и остался в Нью-Йорке. А чтобы чаще видеться с Кэйзи, устроился в аттракцион, где работал ее брат. Пусть теперь попробует кто-нибудь поухаживать за ней или обидеть. Тогда она увидит, на что он способен ради нее…

— Стойте! — беззастенчиво прервал меня Карриган. Он был взволнован и говорил отрывисто, рассуждая сам с собой. — Конечно. Убийство в состоянии аффекта… Откровенно говоря, мне всегда казалось сомнительным, что цель убийства — ограбление. Следы на сейфе расположены очень уж странно… Теперь понятно! — Он уже обращался ко мне. — Теперь все понятно! Можете не продолжать. Эмсли Роуз услышал, как Кэйзи пожаловалась брату на грубость Рамона Монтеро, и побежал в музей. Там он схватился со швейцаром и во время драки подобрал камень и ударил им Рамона Монтеро по голове… Разве нет? — прервал он сам себя, заметив, что я отрицательно качаю головой.

— Нет, — сказал я. — Эмсли Роуз побежал в музей, это верно. Он хотел побить сторожа и таким образом показать Кэйзи свою любовь. Это тоже верно. Но никаких камней он не подбирал. Он размахнулся кулаком и ударил… куклу! Он ошибся, понимаете? На площадке стояли две совершенно одинаковые человеческие фигуры. Возможно, в спокойном состоянии Эмсли Роуз сумел бы отличить человека от куклы. А может быть, в ту минуту Рамон Монтеро сыграл последний раз в жизни свою роль так же великолепно, как и в молодости, почем знать? Во всяком случае, Эмсли Роуз ошибся и ударил куклу…

— Ну и что же дальше?

— Как — что? Вы себе представляете состояние Рамона Монтеро? Кукла, которую он так оберегал в течение пятнадцати лет, кукла, которая за эти долгие годы стала частью его самого, вдруг грубо, варварски сброшена с лестницы. Ведь если она разобьется, тогда все погибнет, все! Рамон Монтеро бросается к ней, он хочет ее поймать, не дать ей удариться о ступени, но теряет равновесие и вместе с куклой скатывается с крутой мраморной лестницы. «Убийца, — кричит он, падая, — убийца!..» И застывает в неестественной позе. Эмсли Роуз оторопел. Он никак не мог понять, что случилось. Потом спустился вниз и попытался растолкать швейцара. Вдруг увидел кровь. Тогда он приподнял голову Рамона Монтеро. Под ней лежал острый кусок мрамора. Тоже испачканный кровью… Эмсли Роуз отбросил его в сторону. Он был очень испуган. А потом швейцар захрипел. Только тогда Эмсли Роуз понял, что человек умирает. Он не знал, что делать, — ведь он же никого не убивал, не хотел убивать! Он не виноват! А за дверью слышался шум толпы, голоса… С минуты на минуту могли войти люди и застать его возле трупа. Он задвинул щеколду и убежал вверх по лестнице…

Я настороженно замолчал, пристально глядя на Карригана.

Откинувшись на спинку стула и устремив взгляд куда-то мимо меня, полицейский инспектор равномерно барабанил по столику пухлыми пальцами.

— Так, так… — сказал он задумчиво, потом перевел взгляд на меня и после довольно длинной паузы добавил: — Но доказать эту версию невозможно, правильно я вас понял?

— Но это не версия, это правда! — воскликнул я и наивно заверил инспектора: — Честное слово!

— Нет, нет, я не спорю! — Карриган слегка поднял ладони. — Но раз вы помогли Эмсли Роузу бежать, значит, вы понимали: никакой суд его не оправдает. Что ж, вы рассуждали совершенно правильно: было бы глупо пытаться доказать, что вся вина Эмсли Роуза заключается в том, что он ошибся и вместо человека свалил с лестницы куклу. Но все-таки очень жаль, что вы со мной не посоветовались… Очень жаль! Что поделаешь, теперь уже поздно…

Но как я мог советоваться с Карриганом? Это означало бы выдать Эмсли Роуза закону, и его неминуемо приговорили бы к смерти! Для закона главное — улики. А все улики были против Эмсли Роуза.

Странно, мне все это было совершенно ясно. И вместе с тем я искренне жалел Карригана.

— Будут неприятности? — спросил я его участливо.

— У меня? — Карриган грустно улыбнулся. — Да как вам сказать… Даже врачи имеют право ошибаться. Но, не скрою, все это очень досадно. Особенно сейчас, когда начала печататься ваша повесть… Черт меня дернул согласиться на такую авантюру! Поделом мне, старому дураку, поделом! Бог всегда наказывает за тщеславие… И всё эти проклятые ключи! Вы понимаете: я был совершенно уверен, что преступник их выронил, когда бежал по аллеям парка. А он их, наверное, вышвырнул в окно, да?

— Да. Изо всех сил…

— Вот видите, — грустно покачал головой полицейский инспектор. — Такая простая вещь не пришла мне в голову, и все следствие пошло по ложному пути.

— Да, но ненадолго. — Мне захотелось сказать Карригану что-нибудь приятное. — Все-таки вы ведь очень быстро обнаружили свою ошибку.

— Случайно. Совершенно случайно! Впрочем, в нашей работе такие случайности бывают нередко. Скажу вам больше: почти всегда нам помогают именно случайности.

Тут я вспомнил встречу с маленькой негритянкой Лу в парке аттракционов Кони-Айленда и разговор с ее отцом. Разве не были они для меня той «случайностью», о которой сейчас говорит Карриган?

— Да! Но вот что я хочу вас просить! — вдруг с живостью воскликнул полицейский инспектор. — Каким образом узнал Эмсли Роуз о разговоре Кэйзи Уайт с братом? Они оба, в один голос, уверяют, что никто не мог услышать. Свидетели, которые видели их в ту минуту, подтверждают, что брат с сестрой тихо разговаривали в стороне от всех и что рядом с ними никого не было…

— Да, да! Это действительно произошло совершенно неожиданно для Эмсли Роуза. Он в это время работал снаружи, на площадке, под которой выставлен макет электрического стула, — помните? Над самым входом в здание аттракциона!

— Помню, помню. Там всегда торчит кто-нибудь, изображая полисмена. Но ведь это очень высоко.

— Вот именно. Очень высоко. А вы помните, что на той же площадке, где стоит полисмен, установлено несколько мощных громкоговорителей, которые усиливают голос зазывалы? Так вот Кэйзи Уайт разговаривала с братом, когда тот держал в опущенной руке невыключенный микрофон…

— И Эмсли Роуз услышал каждое слово, сказанное Кэйзи Уйат?!

— Да. Но слышал он один. Звуки были слишком слабыми, чтобы их могли услышать на земле. Видите: все необыкновенно и вместе с тем очень просто, не правда ли?

— Просто… — Карриган невесело усмехнулся. — Для нас, полицейских, это самое неприятное слово: просто. У нас ведь всегда так: бьешься, думаешь, ломаешь голову, а потом оказывается, что все было очень просто. Даже обидно… Ну что ж, кажется, теперь все ясно. А дальше события, вероятно, происходили так: Эмсли Роуз метался по музею. Закрытую дверь кабинета Губинера принял за запасный выход и догадался, что у сторожа должны быть от нее ключи, так?

— Да! — Я еще раз убедился в том, что Карриган соображал удивительно быстро.

— Затем он вернулся, взял из кармана швейцара ключи и открыл дверь. Это оказался кабинет. Тогда Эмсли Роуз стал предпринимать отчаянные попытки протиснуться через окна музея, но напрасно. Все окна были одинаково узкими. Внизу уже ломали двери. Эмсли Роуз вышвырнул в окно ключи, снял с себя окровавленные перчатки и спрятался среди кукол. Взволнованный событиями, Губинер его не заметил…

— Заметил! — не выдержал я и повторил: — Заметил, но промолчал!

К моему удивлению, Карриган добродушно засмеялся:

— Вот подлец! Ну конечно же, ему вся эта шумиха была только на руку! Ах, какой подлец! Неужели он сам рассказал вам об этом?

— Нет, не он мне, а я рассказал ему все, что произошло в музее во время обыска. Да и все, что я думаю о нем, — тоже.

— Зачем же вам это понадобилось? — Высоко поднятые брови придавали Карригану удивительно наивное выражение лица.

— Просто хотел убедиться в том, что мои предположения правильны. Да он и не отрицал. Хотя был по-настоящему взбешен…

И я рассказал Карригану весь наш разговор с Губинером. К моему удивлению, лицо полицейского инспектора делалось все более и более серьезным.

А когда я кончил, он досадливо сморщился и сказал мне с укоризной:

— Зачем вы к нему пошли, зачем только вы к нему пошли?..

Я беспечно пожал плечами и махнул рукой:

— Не стоит о нем говорить, Карриган. Это — ничтожество, а не человек.

Но Карриган уже меня не слушал. Мне показалось, что по его лицу пробежала гримаса боли.

— Ах, черт возьми, как нехорошо!.. — сказал он тихо и повторил: — Ах, как нехорошо!..

— Что с вами, Карриган, — всполошился я, — опять сердце?

— Ну нет, что вы! — Полицейский инспектор быстро поднял голову. Он глубоко вздохнул, озабоченно оглянулся и неожиданно предложил: — Здесь очень шумно. Но я знаю тихий уголок, где никто нам не помешает. Мне бы очень хотелось с вами серьезно поговорить…

Я жестом подозвал официанта и подумал о том, что, в сущности, я никогда не знал, что представляет собой Карриган и как нужно с ним себя держать. Я даже не знал, как в действительности он ко мне относится, как оценивает мой поступок по отношению к Эмсли Роузу, верит ли в его невиновность. Иногда мне казалось, что передо мной бесхитростный, исполнительный и даже симпатичный служака-полицейский. А иногда в каждом его взгляде мне вдруг чудилась холодная расчетливость и равнодушие; в каждом слове — двусмысленность или подвох. Джо говорил о нем: «Службист, но не карьерист, с неба звезд не хватает, а вообще-то — обыкновенный человек со своими большими слабостями, маленькими достоинствами и всяческими заботами…» А может ли вообще полицейский инспектор быть «обыкновенным человеком»?

Хорошо помню, что, когда мы встали и вышли из кафе, меня почему-то охватило смутное чувство тревоги. Общество Карригана вдруг стало мне тягостно. Захотелось поскорее возвратиться домой, пойти в редакцию, быть среди друзей…

Карриган повел меня через просторные залы ожидания, мимо таможни, билетных касс и туристских агентств. На каждом шагу с ярких цветных афиш на нас смотрели бронзовые лица мексиканских индейцев, испанские тореадоры, голландские крестьянки в накрахмаленных чепцах, шотландские стрелки в коротких клетчатых юбках и закутанные в белое арабские всадники.

Совершенно неожиданно Карриган толкнул какую-то дверь, и мы оказались в небольшой курительной комнате с двумя близко поставленными креслами и солидной высокой пепельницей между ними. Здесь было тихо. Лишь время от времени раздавался приглушенный рокот низко пролетающих самолетов.

— Вот здесь нам будет хорошо, — сказал Карриган, опускаясь в кресло.

К смутному чувству тревоги, которое так меня и не покидало, примешалось раздражение.

«Что это еще за комедия?» — подумал я и, готовый в любую минуту оборвать неприятный мне разговор, недовольно сел на самый край кресла, положил локти на колени и принялся молча разглядывать узор на пепельнице.

— Скажите, Мак Алистер, вы представляете себе, в какое положение вы себя поставили?

Я не видел выражения лица Карригана, но голос его прозвучал неожиданно холодно и строго. Я не ответил, упорно продолжая уделять внимание пепельнице.

— Ну хорошо. Я вам объясню: вы помогли скрыться преступнику, заранее зная, что он разыскивается полицией за убийство. На языке закона это звучит так: за сознательное содействие побегу лица, разыскиваемого полицией по обвинению в совершении тяжких преступлений, предусматривается наказание от трех до восьми лет тюремного заключения. И, пожалуйста, не думайте, что я вас запугиваю. Я просто хочу, чтобы вы поняли, как далеко вас увлекли ваши чувства.

Я с раздражением стал шарить у себя по карманам, избегая смотреть в сторону Карригана.

— Возьмите вашу трубку, — сказал он сухо.

В протянутой руке Карригана я увидел свою трубку. Она была в целлофановом конверте, точно таком же, как и те, в которых когда-то мне показывали окровавленные перчатки Эмсли Роуза, значок Кони-Айленда, ключи и кусок мрамора, которым был убит Рамон Монтеро.

— Берите, берите! Что же вы?..

Пока я разрывал хрустящий целлофан, доставал свою трубку и набивал ее табаком, Карриган отрывисто говорил:

— Во всем, буквально во всем вы поступили неразумно, беспечно. Ну зачем, скажите, вам понадобилось связываться с Губинером? Что вас на это толкнуло? Мальчишество?..

Ко мне вернулось хорошее настроение. Я посмотрел на Карригана почти с нежностью.

— Спасибо вам… за трубку! — прервал я полицейского инспектора. — Вы себе не представляете, как я рад, Карриган, что вы верите в невиновность Эмсли Роуза!

— Верю я или не верю, это не имеет никакого значения, — сухо ответил полицейский инспектор. — Степень виновности Эмсли Роуза да и вашу тоже может определить только суд присяжных.

— Вы собираетесь возбудить против меня дело? — недоверчиво спросил я, не испытывая, впрочем, никакой тревоги.

У Карригана был очень усталый вид. Лицо его посерело, и он часто вздыхал.

— Я? Нет. — Вероятно, он понимал, что его ответ звучит довольно странно, потому что тут же добавил: — Сейчас вы все поймете.

Полицейский инспектор вытащил из внутреннего кармана пиджака объемистый бумажник и достал оттуда разорванную по сгибу четвертушку дешевой конторской бумаги.

— Читайте, — протянул он ее мне.

Карандашом, неровными печатными буквами, без всяких знаков препинания там было написано:

Рамона Монтеро убил Эмсли Роуз из горячего стула следите за Генри Мак Алистером.

Ни обращения, ни подписи не было.

Я повертел бумагу в руках и спросил подчеркнуто безразлично:

— Анонимка? Знаете автора?

— Догадываюсь. Теперь догадываюсь, — ответил Карриган мрачно. — Это Губинер. Только вряд ли можно будет это доказать. Он вам мстит, хочет запутать…

Я встал и, пыхтя трубкой, принялся расхаживать взад и вперед перед Карриганом.

— Мистер Карриган, — стараясь быть очень вежливым, сказал я, — следует ли мне понимать, что на основании полученной вами анонимки вы намерены предъявить мне какие-нибудь обвинения? Если да, то мне бы не хотелось продолжать этот разговор без соблюдения всех формальностей, предусмотренных конституцией Соединенных Штатов. Если же вами руководят какие-нибудь другие соображения, то прошу вас объясниться так, чтобы я мог ясно понять, что вы от меня хотите.

Карриган тоже встал и, глядя прямо мне в глаза, сказал твердо:

— Вам нужно срочно уехать, Мак Алистер. Оставить страну.

— Оставить страну?! Зачем?!

— Чтобы не разразился скандал, которого добивается Губинер. Иначе вас арестуют, и вам не избежать тюрьмы.

— А что может сказать обо мне Губинер? Он же ровным счетом ничего не знает…

Карриган посмотрел на меня исподлобья и сказал очень тихо:

— То, что не знает Губинер, знает болтливый аптекарь с Куин Элизабет-стрит, от которого вы звонили ночью по телефону и просили кого-то достать вам денег. А многое из того, о чем вы говорили с Эмсли Роузом у него на квартире, знает его глуховатая привратница. Да, да! Она все-таки не так уж глуха, чтобы лишать себя удовольствия подслушивать под дверьми своих жильцов..

Я почувствовал отвратительную слабость в ногах и сел в кресло.

— Если вы не уедете, мне придется передать все эти материалы в распоряжение суда. Таков мой долг. Но мне бы этого очень не хотелось.

— Почему же?! — вспылил я. — Отличились бы! Не все ли вам равно, кого посадить в тюрьму!

Карриган нисколько не обиделся. Он лишь укоризненно покачал головой и спокойно продолжал:

— Вы наивный человек, Мак Алистер. Неужели вам никогда не приходилось слышать, что существует международное соглашение о выдаче уголовных преступников? Ваш протеже сейчас находится в самой надежной в мире тюрьме — разве удерешь из самолета? Короткая телеграмма, и он проделает обратный путь в наручниках.

— Что же вы так спешили? — спросил я недоверчиво. — Чуть ли не довели себя до сердечного приступа.

— Я спешил не к Эмсли Роузу. Я хотел застать здесь вас.

— Вы с ума сошли! — вскрикнул я в бешенстве. — Никуда я не уеду! Это шантаж…

— Как хотите. Но предупреждаю вас: тогда я буду вынужден выполнить свой долг, и вы с Эмсли Роузом предстанете перед судом оба. Его, вероятно, приговорят к смерти, а вас продержат за решеткой…

— Но ведь вы же хорошо знаете, что Эмсли Роуз не виноват!

Карриган передернул плечами и с досадой поморщился, словно хотел сказать: «Ну, при чем тут это?..» — и продолжал:

— Откровенно говоря, и у меня будут неприятности. Газеты сейчас же подхватят: «Герой детективной повести полицейский инспектор Карриган допустил крупную ошибку!» Больше всех будет стараться, конечно, Губинер. Ему, чем больше скандал, тем лучше! На работе пойдут разговоры, насмешки… А я, знаете, не в том возрасте, когда такие вещи проходят бесследно. Да и сердце у меня больное… Нет, нет! Все это мне не нужно. А если в стране не будет ни вас, ни Эмсли Роуза, — кто мне повредит? И газетам и Губинеру нужен скандал, судебный процесс. Но скандала не получится, если некого будет судить…

Помню, в тот момент над зданием аэродрома пролетел тяжелый воздушный лайнер. Должно быть, он летел очень низко, потому что гул мотора все нарастал и нарастал и, наконец сотрясая в окне стекла, заполнил собой все…

Вероятно, я плохо понимал то, что говорил Карриган, и не отвечал ему. Истинное значение его слов доходило до моего сознания лишь постепенно. Было просто невозможно сразу осознать то ужасное положение, в котором я очутился.

Только вчера я сам уговаривал Эмсли Роуза покинуть родину. Боже мой, я никогда не представлял себе, как трудно решиться на это!

— Ради бога, не подумайте, что я вас принуждаю! — сказал Карриган после долгого молчания. — Но, если вы решили остаться в стране, мне нужно будет немедленно дать телеграмму о задержании Эмсли Роуза. Это, знаете, лучше всего сделать, пока самолет в воздухе, так что… Вы понимаете меня?

Я промолчал. Потом поднял голову и спросил полицейского инспектора, чем же тогда закончится дело об убийстве Рамона Монтеро.

Карриган ответил с неожиданной готовностью. Он понял, что я уже принял решение.

— Ну что ж, — сказал он, — не все же дела удается раскрыть! В Центральном полицейском архиве появится еще одна папка под каким-нибудь условным шифром. Например, «Тайна Музея восковых фигур». Она быстро покроется пылью, и о ней все забудут.