Я кричал и дул в телефонную трубку. Черт бы побрал эти автоматы! То тебя соединят с другим номером, то кто-то вмешивается в твой разговор…
— Алло, алло! Повторите, пожалуйста, адрес… Не валяйте дурака, пожалуйста! Кто у телефона?.. Значит, это действительно вы? Простите, мисс Престон. Я подумал, что кто-то решил подшутить. Значит, я не ослышался? Адрес Анжелы Паризини — тридцать четыре, Риверсайд Драйв… Повторяю — Риверсайд Драйв? Хорошо, спасибо. Но имейте в виду, мисс Престон, речь идет о серьезном деле, и я не расположен шутить… Алло! Алло!..
Так. Повесила трубку. Кажется, рассердилась. Значит, это не шутка: мисс Анжела Паризини, кассирша Музея восковых фигур, получающая за свою работу гроши, живет среди нью-йоркских миллионеров!
Риверсайд Драйв… Я представил себе набережную Гудзона в том месте, где начинались красивые бульвары с аккуратно подстриженным кустарником и нежным светло-зеленым ворсом газона. Но, странное дело, стоит подумать о Риверсайде, как немедленно в памяти возникает фигура дородного полисмена. Несколько снисходительно и небрежно он направляет и останавливает потоки машин. Их шины липнут к политому гудроном асфальту и шипят, как лопающиеся пузырьки морской пены. Невысокие особняки миллионеров — тихие и таинственные, как чужеземные посольства, — удобно расположились вдоль набережной. От свинцово-грязных вод Гудзона их надежно прикрывают широкие, стерильно чистые бульвары без дорожек для пешеходов. Так тише и спокойнее. Надо сказать, что жители особняков Риверсайда больше всего на свете ценят тишину и спокойствие. Здесь, в самом сердце крикливого и шумного Нью-Йорка, совершенно немыслимы громкие звуки. Здесь не слышно даже смеха и криков детей. И уж никому не придет в голову назначить на этой улице встречу с приятелем.
Массивная дубовая дверь обита сверкающей бронзой. Головы оскаленных львов навевают сонливую скуку. Двери долго не открывают, хотя с той стороны слышны спокойные шаги и приглушенный голос. Наконец появляется швейцар. Это гигантского роста негр в великолепной униформе, сверкающей золотом ярче, чем мундир чилийского адмирала. В огромной руке до смешного маленьким кажется поднос, который он протягивает с таким видом, словно оказывает мне великую честь.
Я извлек из кармана свою визитную карточку.
— Мисс Паризини дома?
Негр медленно поднял лицо, спрятал руку с подносом за спину и посмотрел на меня с любопытством.
— Рядом дверь. — Он кивнул на выход и двинулся на меня всей своей громадой. — Через черный ход, сэр, прошу вас, через черный ход…
Вот оно что! Значит, мисс Паризини живет в одной из комнат на чердаке этого дома. Обычно такие помещения занимает прислуга…
На чердак вела крутая, довольно узкая лестница. На самом верху было жарко и душно. Вероятно, от близости железной крыши. Длинный темный коридор упирался в единственную дверь. Звонка не видно. Я постучал.
Мне открыла сама мисс Паризини. Я ее сразу узнал, хотя только однажды видел ее фотографию в газете. Несколько выше меня, худая горбоносая женщина, лет сорока, высунулась в дверь, как это обычно делают, когда не хотят, чтобы пришелец вошел в квартиру. Потное лицо и подвязанный фартук говорили о том, что я оторвал ее от уборки.
Она мне сразу не понравилась, эта женщина. Может быть, поэтому я не почувствовал перед ней никакой неловкости.
— Хэлло, мисс Паризини, — сказал я довольно развязно. — Мне кое-что нужно уточнить по делу убийства в Музее восковых фигур. Видите ли, я представитель…
— Все, что мне известно, — перебила меня кассирша, — я рассказала вчера тому толстому полицейскому инспектору, который занимается этим делом.
— Вот как! — удивился я прозорливости Карригана. — Значит, он уже знает про ваш разговор с Рамоном Монтеро…
— Про какой разговор? — Она вдруг опустила плечи и как-то вся сжалась. — Что вы говорите?..
— Накануне убийства. Возле его дома, вечером… Что с вами? Вам нехорошо?
Мисс Паризини стояла передо мной мгновенно побледневшая. Голова ее медленно клонилась на грудь.
— Анжела, кто там? — раздался за дверью раздраженный мужской голос.
Женщина вздрогнула и зашептала, глядя на меня умоляющими глазами:
— Ради бога, потом, потом! Приходите через полчаса. Он скоро уйдет…
— Я тебя спрашиваю, кто там! Ты слышишь меня или нет? — повторил голос с нарастающей угрозой.
Чувствуя себя причиной назревающего семейного скандала и сообразив, что еще не представился, я громко сказал:
— Я сотрудник газеты…
Женщина почему-то заговорщически кивнула мне головой и, открывая настежь дверь, крикнула внутрь помещения:
— Да, да, Чарли, это из газеты, слышишь — из газеты! — И, обращаясь ко мне с жалкой улыбкой на все еще бледном лице, она слишком громко и слишком любезно пригласила меня войти, но, когда я проходил мимо нее, прошептала: — Умоляю вас, господин инспектор, ни слова при нем! Ни слова! Он скоро уйдет, и тогда я вам все расскажу…
Хм! Все чаще и чаще меня принимают за полицейского инспектора. Я к этому уже начинаю привыкать. Вот и сейчас. Но почему эта женщина так боится полиции? Впрочем, терпение. Ведь она обещала все рассказать, когда «он» уйдет…
Подгоняемый любопытством, я решительно вошел в комнату вслед за мисс Паризини.
«Он» оказался тщедушным, лысеющим человечком в лакированных ботинках. Встретил он меня молчаливым поклоном, показывая раскрытой ладонью на стул. Лицо стертое, неприметное. Прежде всего обращала на себя внимание его одежда. На нем был безукоризненно выутюженный смокинг. Крахмальный воротничок ослепительной белизны подпирал дряблую кожу выбритого до синевы подбородка. Этому человеку могло быть лет тридцать пять, сорок. Его подчеркнуто щеголеватый вид совсем не гармонировал с обстановкой комнаты, заставленной самой разнообразной мебелью, какими-то тюками и ящиками. Когда я сел, он посмотрел на меня спокойно и как-то вопросительно своими большими, словно с другого лица, внимательными глазами. Черные блестящие усики резко оттеняли серые, бескровные губы. Мне сразу показалось, что я уже где-то видел этого человека.
— Познакомьтесь, — запинаясь, произнесла мисс Паризини. — Это мистер Ларроти. Чарлз Ларроти…
— Очень рад, — сказал я и представился.
— Простите, вы из какой газеты? — Он наклонил вопросительно голову.
Я ответил. Потом он спросил меня, прибыл ли со мной фотограф, и после каждого моего ответа понимающе и одобрительно кивал головой и взмахивал ресницами.
Вскоре я поймал себя на том, что внимательно изучаю его телосложение: смог бы он пролезть через узкие окна музея? Да, смог бы! Рост — приблизительно пять с половиной футов. Тоже подходит. И цвет волос… Но почему он мне так знаком? Где я его мог видеть? И этот его странный наряд… Черт возьми, очевидно, надо действовать, как это сделал бы на моем месте самый заурядный репортер.
— Простите, вы родственник мисс Паризини? — перешел я в наступление.
— Да… В некотором роде.
— Это мой жених! — И, словно для того чтобы доказать это, мисс Паризини подбежала к человеку и взяла его под руку.
Он весьма нелюбезно отстранил ее и тщательно отряхнул рукав смокинга.
— Осторожно, — сказал он ледяным тоном. — Ступай принеси мистеру Мак Алистеру свою фотографию. Возможно, она ему понадобится. Только не ту, где ты в шляпе… И не болтай глупостей. Отвечай только на вопросы и думай, о чем говоришь.
Я был удивлен презрительным тоном, которым этот «жених» разговаривал со своей «невестой». Она явно боялась его и, качая головой, раболепно твердила:
— Да, Чарли. Да. Не беспокойся, Чарли…
— Я сожалею, сэр, что не смогу присутствовать при вашей беседе. Дела! Но я вас очень прошу: напишите о нас в газету что-нибудь эдакое… Ну, вы сами понимаете, сэр: кто в наши дни не мечтает стать известным? Известность — это не только слава, но и бизнес. Конечно, если повести дело как следует…
— Видите ли, — остановил я его, — моя миссия…
— Чарли, — перебила меня женщина, — ты опаздываешь.
Он остановил ее властным жестом и, слегка наклонившись, как-то знакомо произнес:
— Что прикажете, сэр?
Мисс Паризини за его спиной делала мне отчаянные знаки и умоляюще закатывала глаза. Бедняга думала, наверное, что я «разоблачусь» перед ее женихом как полицейский.
— Я хочу сказать, — продолжал я, — что моя миссия иногда позволяет мне быть полезным тем, о ком я пишу.
— Очень хорошо, сэр, — сказал с новым поклоном жених.
И я вдруг догадался: ну конечно же, это официант!
Передо мной самый обыкновенный, вышколенный официант. Он и стоит так, будто принимает заказ…
— Чарли… — Невеста робко показала глазами на часы.
— Извините меня, сэр, я очень спешу. — Он изящно поклонился, но руку подал мне как-то неуверенно, несмело. Свою невесту он поцеловал в щеку холодным, равнодушным поцелуем.
Как только за ним закрылась дверь, мисс Паризини сложила руки под подбородком и бросилась ко мне в отчаянии:
— Ради бога, сэр! Я вам все, все расскажу… Я расскажу вам то, что никогда никому не говорила. Только умоляю об одном: пусть мистер Губинер ничего не узнает. Иначе я погибла, погибла! Я не хотела никому делать зла, сэр! Обещайте мне, ради бога, обещайте, что ничего не скажете мистеру Губинеру. Вы ведь тоже человек, господин инспектор, и тоже дорожите своим местом!
Я был совершенно ошеломлен. Мало того, я просто испугался: вот сейчас все выяснится. Сию минуту я услышу из уст мисс Паризини правду о том, кто и почему убил Рамона Монтеро. А может быть… Черт возьми, а может быть, убийца она сама, мисс Паризини? Или ее жених?.. Что же тогда делать? Предать их в руки полиции? Но как это сделать? Как это вообще делается?.. Фу ты черт! Зачем я только сюда пришел?
«Вот теперь и выпутывайся! — злорадно твердил мне внутренний голос, тот самый голос, которого я последние дни почти перестал слушаться. — Уйди отсюда или останови эту женщину, пока не поздно. И не строй из себя сыщика — это плохо кончится!»
Но было уже поздно. Мисс Паризини не заметила моего смятения, а молчание приняла за готовность слушать ее исповедь.
Сначала сбивчиво и отрывисто, но потом все более и более складно она принялась рассказывать:
— Я… Я знаю, что нехорошо про покойников говорить плохое, но, видит бог, это все из-за него. Я всегда терпеть не могла этого человека. Он был злым, бесчувственным каким-то. И никого, кроме себя, не любил. Даже собственных детей… Вы понимаете: сына, родного сына хоронили, а он стоит в церкви с таким видом, будто не отпевание идет, а свадьба. Я сама видела. Нарочно пошла на него посмотреть. Жену на руках вынесли, а он… О! У этого человека в груди был камень вместо сердца. И я решила его проучить… — Ее глаза сузились и бескровные губы вытянулись в тонкую, прямую линию.
Я поймал себя на том, что не только наблюдаю за ее лицом, но внимательно изучаю ее рост, ее фигуру и цвет волос. Она была худая и ростом со среднего мужчину. А что, если она сама… Могла ли она справиться? Руки большие, жилистые. Перчатки! Я вспомнил слова Карригана: «Такие перчатки носят полисмены, солдаты на парадах и официанты». Официанты?! Боже мой, неужели она сейчас расскажет, как все это произошло!
— И вот, когда я услышала тот разговор… На моем месте каждый сделал бы то же самое — уверяю вас! В конце концов каждый сам себе хозяин… Что вы на меня так смотрите? Ошибиться может всякий! Я всю жизнь была честной, порядочной женщиной. Всю жизнь, всю жизнь!.. Вот взгляните. — Она повернулась ко мне спиной и обвела рукой комнату. — Все… все это мы с Чарли честно накапливаем вот уже семнадцать лет. С тех пор, как мы обручены. Семнадцать лет за каждую из этих вещей мы аккуратно выплачиваем каждую неделю деньги да еще ухитряемся откладывать для покупки участка земли за городом. Семнадцать лет я живу на этом чердаке. Чтобы не тратиться на квартиру, по ночам мою лестницы во всем доме — сто четыре ступени! Сто четыре проклятых, мраморных ступени! Семнадцать лет мы отказывали себе во всем, чтобы после свадьбы зажить спокойно и безбедно, как порядочные люди. Вот смотрите: этот холодильник я купила десять лет назад и уже давно оплатила его стоимость. Он еще совсем новенький: мы им не пользуемся — бережем! Платяной шкаф через три месяца будет моим. И постельное белье. И ковер, он в этом ящике, в нафталине. А Чарли на днях уже сделал последний взнос за телевизор. Он уже наш! И этот столовый гарнитур тоже наш. И вот уже совсем скоро, через каких-нибудь девятнадцать месяцев, мы выплатим последний взнос за участок земли. Я могу вам все квитанции показать. Хотите? Чарли говорит, что как только мы расплатимся за участок, сразу же его заложим и на вырученные деньги внесем первый взнос за постройку дома. Нашего собственного дома! И тогда наконец мы сможем обвенчаться и жить так, как мечтали всю жизнь. Мы и автомобиль купим. Новый. И хорошей марки. Чарли говорит, что нужно жить на широкую ногу…
Она бросила на меня злобный и вместе с тем какой-то затравленный взгляд.
— И теперь все это в ваших руках. Если вы только дадите ход этому делу… Тот, другой инспектор полиции, такой добрый, в очках, больше всего интересовался тем, сколько билетов я продавала в день. А вы… Хорошо, я вам все расскажу. Но обещайте мне, что ничего не скажете мистеру Губинеру. О, вы не знаете его! Он бы мне этого никогда не простил. Никогда!
Она вцепилась в мой рукав, заглядывая мне в глаза.
— Вы ему не скажете, правда? Поклянитесь…
Я что-то смущенно пробормотал.
— Нет, вы поклянитесь именем вашей матери!
Я посмотрел в ее широко раскрытые от страха глаза и неожиданно для себя вдруг сказал твердым голосом:
— Клянусь памятью моей матери никому не говорить ничего, что могло бы вам повредить.
Странно, но от этих слов я сам почувствовал какое-то облегчение. Куда-то исчезли скованность, неуверенность в себе и страх перед той ролью, которую так незаконно я стал играть в этом доме.
— Тогда слушайте. — Мисс Паризини подняла лицо и произнесла так, словно читала молитву. — Да. Я совершила преступление: перед богом, перед Чарли, перед моей совестью…
Хорошо помню, что в наступившей после этих слов тишине я услышал громкое тикание часов. «Слишком быстро, — подумал я, — слишком быстро они идут. Так не бывает…»
— Это произошло на прошлой неделе. — Мисс Паризини села на краешек стула в напряженной позе. Ее жидкие брови выгнулись дугой. Серые холодные глаза застыли неподвижно. — В тот день я окончила работу, сдала выручку мистеру Губинеру и вернулась в кассу, чтобы помыть там пол и убрать. Окошко, конечно, оставалось закрытым, так что меня никто не мог видеть, хотя я и не думала прятаться. Где-то поблизости раздался голос мистера Губинера. Он говорил со своим родственником Паркером и жаловался ему, что дела музея идут все хуже и хуже, а тут еще надо обновить куклу, которая стоит у входа, потому что Рамон уже состарился, и что надо срочно что-то придумать — убрать одного или другого или выкинуть к черту обоих. Но вместе их уже держать нельзя, потому что это только старит весь музей.
Тогда Паркер сказал, что если уж тратиться на новую куклу, то надо придумать какой-нибудь свежий трюк, а не повторять старый и тут же предложил поставить у входа в музей девушку в купальном костюме со своим восковым двойником. Губинеру это страшно понравилось. Он засмеялся и сказал: «Вот уж не думал, что ты способен соображать!» И Паркер тоже был доволен. «Далеко искать не надо, босс, — сказал он. — Завтра же я пришлю вам подходящую девчонку». И потом я еще услыхала, как Губинер говорил: «Только смотри никому ни слова».
Мисс Паризини судорожно проглотила слюну, поперхнулась и продолжала хриплым голосом:
— А я… Я решила сообщить об этом Монтеро. Мне захотелось увидеть, как отнесется к такой новости этот черствый, равнодушный ко всему человек. Я знала, где он живет. В тот день я уехала с работы раньше и встретилась с ним недалеко от его дома. Там, на улице, я рассказала ему все, весь разговор…
Она сцепила руки и стала раскачиваться из стороны в сторону.
— О! Я знаю, что поступила очень нехорошо, что совершила преступление, но постарайтесь понять меня, господин инспектор…
— И это все?! — Я был вне себя от удивления.
— Все, клянусь вам, все! Больше я об этом никому не сказала! Я понимаю, что совершила преступление против моего хозяина, мистера Губинера. Я предала его, выдала его секрет. И пусть бы ничего не случилось, но он все равно мне этого никогда бы не простил, если бы только узнал… И Чарли мне бы не простил… Ведь семнадцать лет, сэр, семнадцать лет мы боремся за свое счастье. А если я потеряю работу, все пропадет. Все! Заберут и платяной шкаф — за него выплачивать еще три месяца, — и столовый гарнитур, и диван, и я останусь одна, совсем одна на всю жизнь…
Мисс Паризини разрыдалась.
— Успокойтесь. — Мне впервые стало ее жалко. — Губинер от меня ничего не узнает. Я дал вам слово. Расскажите лучше, как отнесся к вашему сообщению Монтеро.
— Он… Он долго не мог понять. — По губам кассирши пробежала злорадная улыбка. — А потом так смешно шевелил руками и говорил что-то непонятное на своем языке. Но все-таки я не сумела пронять его как следует. Он остался таким, как всегда, — бесчувственной деревяшкой, куклой.
— Неужели вам его совсем не жаль?
— Я добрая католичка, господин инспектор, и никогда не радуюсь чужому несчастью. Но бог ведь сам его прибрал, не так ли? Значит, это был нехороший человек.
Кажется, я узнал все, что хотел. И даже более того — я познакомился с мисс Паризини. Как это могло случиться, что я, коренной житель Нью-Йорка, никогда раньше не встречал таких людей?.. Чепуха! Конечно, встречал. Они были везде: и в редакции, и на улице, и среди моих знакомых. Просто мне не приходило в голову думать о том, как они живут, чем живут, какие у них цели в жизни.
— Ну, а… та девушка, о которой говорил управляющий, она была у мистера Губинера? — спросил я скорее всего для того, чтобы заполнить затянувшуюся паузу.
— Не знаю, сэр, Мне ведь из окошка кассы видны только руки. Они протягивают мне деньги, а я им билеты. О последней посетительнице я рассказала все, что помнила, тому доброму инспектору в очках… — и, решив, что я хочу услышать то же самое из ее уст, добавила: — У нее на правом запястье позолоченный браслет «змейка». Руки молодые. На ногтях остатки лака темно-красного цвета. Протянула мне две монеты по двадцать пять центов. Я ей говорю: «Скоро перерыв, через десять минут мы закрываем». — «Ничего, говорит, дайте билет». Я и дала. А что мне было делать?
— Наверное, прислуга или няня, — сказал я, готовясь распрощаться с хозяйкой. Мне захотелось на воздух.
— Что вы! С такими яркими ногтями…
Я вздохнул.
— Извините за беспокойство, мисс Паризини. Я пойду. Можете быть уверены, что о нашем разговоре никто ничего не узнает.
Она принялась энергично вытирать фартуком ладони, но, протянув мне руку, вдруг застыла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
— Боже мой! — Она удивленно смотрела то на меня, то на свои руки. — Я вспомнила! Честное слово, я вспомнила… У этой женщины были испачканы ладони. Будто она где-то падала…
Я заметил, что это могло произойти на любом из многочисленных аттракционов, где люди падают. Например, на чертовом колесе, во вращающейся трубе, в «пьяном» коридоре… Ничего особенного — девушка повеселилась, а потом решила пойти в Музей восковых фигур…
Но мисс Паризини покачала головой:
— Нет. Редкая женщина истратит полдоллара, чтобы за десять минут осмотреть музей…
— Постойте! — вдруг перебил я ее. — А мистер Губинер был в это время в музее?
Мисс Паризини медленно поднесла руку ко рту. Глаза ее расширились.
— Да… Святая Мария, это была она! Та самая девушка, которую обещал послать управляющий мистеру Губинеру…
Я сел. Конечно, это могла быть только она!