На следующее утро мы спали очень долго: солнце стояло уже высоко, когда мы покинули гостиницу, выбрав южное направление. В конюшне почти не оставалось лошадей, и поблизости не было видно ни одного человека из нашего отряда. Я шумно удивилась, куда они все подевались.

Джейми усмехнулся.

– Точно не скажу, но есть идея. Стража направилась вчера в ту сторону, – он указал на запад, – стало быть, Руперт и остальные поехали туда, – и он указал на восток. – Скот, – пояснил он, заметив мое недоумение. – Арендаторы и фермеры платят Страже за охрану и в этом случае получают назад скот, украденный во время набегов. Но если Стража уезжает на запад в сторону Лаг-Круйма, стада, пусть и ненадолго, остаются без охраны. Ниже лежат земли Грантов, а Руперт – самый ловкий угонщик из тех, кого я знаю. Скотина сама идет за ним, даже не мычит. А поскольку здесь заняться особо нечем, Руперту неймется.

Казалось, Джейми тоже не сидится на месте, он зашагал быстрее. Через вереск бежала оленья тропа, идти по ней было легко, так что я поспевала за ним без труда. Немного погодя мы вышли на широкую вересковую пустошь, где можно было идти рядом.

– А что с Хорроксом? – вдруг спросила я – упоминание о Лаг-Круйме вызвало в памяти рассказ Джейми об англичанине-дезертире и об информации, которой он мог обладать. – Ты ведь собирался повидаться с ним именно в Лаг-Круйме, верно?

Джейми кивнул.

– Да. Но я не могу отправиться туда сейчас, там и Рэндолл, и Стража. Слишком опасно.

– А мог бы кто-нибудь сделать это вместо тебя? Ты кому-нибудь доверяешь настолько?

Он опустил глаза и улыбнулся.

– Да. Тебе. Ты не убила меня прошлой ночью, так что я думаю, тебе можно доверять. Но боюсь, одной ехать в Лаг-Круйм не стоит. Если понадобится, вместо меня съездит Мурта. Но я должен уладить еще кое-что, так что посмотрим.

– Ты доверяешь Мурте? – спросила я.

По отношению к этому маленькому неряшливому человечку я не испытывала теплых чувств, тем более что он отчасти был ответствен за мое нынешнее положение, утащив меня к Маккензи. Но с Джейми они явно дружили.

– О да, конечно. – Джейми поглядел на меня с удивлением. – Мурта знает меня всю жизнь, он, кажется, приходится моему отцу троюродным братом. Его отец был моим…

– Ты хочешь сказать, что он тоже из Фрэзеров? – перебила я. – А я считала, что он из Маккензи. Он был вместе с Дугалом тогда, когда я встретила вас.

– Да, – кивнул Джейми. – Когда я решил вернуться из Франции, то послал ему весточку и попросил встретить меня на побережье. Ты ведь помнишь: я не знал, может, это Дугал пытался меня прикончить. И мне не улыбалась мысль биться в одиночку с несколькими Маккензи. Не хотелось, чтобы мое бездыханное тело кружилось у берегов Ская, если именно это они задумали.

– Понимаю. Значит, Дугал не единственный, кто ценит свидетелей.

– Да, свидетели – штука полезная.

С другой стороны пустоши громоздилась гряда из причудливых скал, источенных отверстиями и ямками еще в то давнее время, когда ледники то наступали, то таяли. Дождевая вода наполняла отверстия поглубже; пижма, чертополох и таволга густо росли по берегам маленьких карстовых озер, и цветы отражались в тихой воде.

Чистые и необитаемые, эти озерца испещряли ландшафт, становясь ловушками для неосторожных путников: в темноте легко было свалиться в такое озеро, а значит, провести ночь на пустоши вымокшим до костей. Мы с Джейми уселись возле одного из таких водоемов, чтобы позавтракать хлебом и сыром.

Здесь обитали птицы: ласточки спускались к воде, чтобы напиться, а ржанки и кроншнепы запускали во влажную землю по краям длинные клювы в поисках корма.

Я разбросала вокруг хлебные крошки для птиц. Кроншнеп приглядывался к ним с крайним недоверием, но пока он раздумывал, быстрая ласточка увела угощение прямо у него из-под носа и стрелой взмыла в небо. Кроншнеп сердито встопорщил перья и вернулся к прежнему занятию. Джейми обратил мое внимание на ржанку, которая, попискивая, прыгала вокруг нас, будто подволакивая крыло.

– У нее гнездо где-нибудь поблизости, – сказала я.

– Вон оно.

Но Джейми пришлось показать мне несколько раз, прежде чем я наконец-то заметила неглубокую ямку на открытом месте, где четыре яйца по окраске совершенно сливались с усыпанной опавшими листьями землей; стоило мне моргнуть – и я снова потеряла гнездо из виду.

Подобрав прутик, Джейми потрогал гнездо и сдвинул с места одно яичко. Ржанка-мать заволновалась и подбежала близко-близко к Джейми. Он опустился на пятки и сидел неподвижно, наблюдая, как птичка мечется, пронзительно крича. Еле уловимый жест – и вот уже ржанка у него в руке, неожиданно притихшая.

Он заговорил с птичкой на гэльском, шипящим шепотом, гладя одним пальцем ее пестрый хохолок. Ржанка не шевелилась, сжавшись в комочек у Джейми на ладони, даже отражения замерли в ее круглых черных глазках.

Он осторожно опустил птичку на землю, но она не шевелилась до тех пор, пока он не произнес еще несколько слов и не помахал перед ней рукой. Тогда только ржанка юркнула в траву. Джейми посмотрел ей вслед и машинально перекрестился.

– Зачем ты это сделал? – спросила я.

– Что? – встрепенулся он.

Он, вероятно, совсем забыл о моем присутствии.

– Ты перекрестился, когда птичка исчезла, я спросила зачем.

Джейми смущенно пожал плечами.

– О-о, ну-у-у… Это просто старая легенда, вот и все. Почему у ржанок такой крик и почему они, крича, вьются вокруг гнезда, как вон та, погляди.

Он показал мне на противоположный конец озерка, где другая ржанка вела себя точно так же, как первая. Несколько минут Джейми задумчиво следил за птицей.

– Эти птички – души молодых матерей, что умерли во время родов, – сказал он, покосившись на меня. – Говорят, они кричат и бегают вокруг гнезда, потому что не верят, что птенцы благополучно вылупятся. Они всегда оплакивают того, кого потеряли, – ищут ребенка, которого оставили.

Он присел на корточки возле гнезда и поворачивал сдвинутое яичко прутиком до тех пор, пока оно не улеглось на место так же, как остальные, – острым кончиком внутрь. Но и после этого он продолжал сидеть на корточках, положив прутик поперек бедер и глядя на тихую воду.

– Я думаю, это просто привычка, – заговорил он. – Я впервые сделал так, когда был очень юн, после того как услышал эту историю. На самом деле я не верю, что они чьи-то души, но, понимаешь, просто из некоего почтения… – Не окончив фразу, он взглянул на меня и вдруг улыбнулся. – Я так привык это делать, что перестал замечать. В Шотландии довольно много ржанок…

Он поднялся и отбросил прутик.

– Идем дальше. Тут есть место, которое я хочу тебе показать. Вон там, у вершины холма.

Он взял меня под локоть и помог встать с земли. Мы стали подниматься по склону.

Я слышала, что он сказал ржанке, когда отпустил ее. И хотя я знала очень мало гэльских слов, это древнее приветствие слышала достаточно часто, чтобы узнать его.

«Господь да пребудет с тобою, матушка» – вот что сказал Джейми.

Молодая мать, умершая родами. И дитя, которое она оставила. Я тронула Джейми за рукав, и он повернулся ко мне.

– Сколько тебе было? – спросила я.

– Восемь, – ответил он. – Не младенец.

Больше он ничего не сказал и повел меня выше на холм. Мы теперь находились в предгорье, густо поросшем вереском. Дальше ландшафт резко менялся: повсюду из земли поднимались мощные гранитные скалы, окруженные лесками из кленов и лиственниц. Мы наконец поднялись на вершину холма, оставив позади ржанок, кричащих у воды.

Солнце начало припекать, и после целого часа борьбы с густыми ветвями – хотя путь пробивал в основном Джейми – я нуждалась в отдыхе.

Мы выбрали место в тени под скалой. Оно чем-то напоминало ту прогалину, где я впервые увидела Мурту и где избавилась от общества капитана Рэндолла. Однако здесь было хорошо. Джейми объяснил мне, что мы тут одни, потому вокруг неумолчно пели птицы.

Если бы кто-то приблизился, часть птиц умолкли бы, только сойки и галки раскричались бы, подняв тревогу.

– Всегда прячься в лесу, сассенах, – посоветовал он мне. – Если сама не будешь шуметь, птицы вовремя предупредят тебя о появлении врага.

Он обернулся посмотреть на сойку, голосящую на дереве над нами, и глаза наши встретились. Мы замерли, вытянув руки, не касаясь друг друга и едва дыша. Немного погодя мы, как видно, наскучили сойке, и она улетела. Джейми первый отвел взгляд, слегка вздрогнув, словно ему стало холодно.

Белесые шляпки грибов росли под папоротниками из рыхлой земли. Джейми отломил указательным пальцем один и заговорил, разглядывая пластинки под шляпкой, где прятались споры. Когда он говорил медленно и спокойно, как теперь, в его речи было совсем не слышно акцента, обычно довольно заметного.

– Я не хотел бы… то есть… я не имею в виду… – Он поднял на меня глаза и засмеялся смущенно. – Я не хочу задеть тебя… то есть не принимай мои слова в том смысле, будто я считаю, что у тебя большой опыт близости с мужчинами. Но было бы глупо изображать дело так, что ты о подобных вещах знаешь меньше моего. Я только хотел знать: это… всегда так? То, что происходит между нами, когда я касаюсь тебя, когда ты… спишь со мной? Это так всегда между мужчиной и женщиной?

Несмотря на сумбурность, я прекрасно поняла, о чем он говорит. Он смотрел мне в глаза, ожидая ответа. Я хотела отвести взгляд, но не смогла.

– Часто бывает нечто похожее, – заговорила я, но вынуждена была прерваться и откашляться. – Но нет. Обычно это не так. Не знаю почему, но нет. У нас… иначе.

Он немного расслабился, словно я подтвердила нечто, что его тревожило.

– Я предполагал, что нет. Я еще никогда не ложился с женщиной в постель до тебя… но я проводил время с несколькими. – Он смущенно улыбнулся и тряхнул головой. – Это было иначе. Я хочу сказать, что обнимал других женщин, целовал их и… – Он махнул рукой, отбрасывая последнее «и». – Было приятно, правда приятно. Сердце билось, и дыхание учащалось, и все такое. Но это было не так, как с тобой, когда я обнимаю и целую тебя.

«У него глаза цвета озер и неба, – подумала я, – и такие же бездонные».

Он протянул руку и дотронулся до моей нижней губы.

– Начинается так же, но через мгновение, – продолжал он негромко, – через мгновение кажется, что я держу в руках живой огонь. – Он обвел мои губы пальцем и скользнул к подбородку. – И я хочу лишь одного – броситься в этот огонь и сгореть дотла.

Я слушала его и хотела сказать, что его прикосновения опаляют мою кожу, и огонь бежит по моим венам. Но я уже пылала и светилась, как раскаленный металл. Я закрыла глаза и ощутила воспламеняющие прикосновения – щека, висок, ухо и шея; а когда он обнял меня за талию и привлек к себе, я затрепетала.

Джейми, по-видимому, точно знал, куда именно мы направляемся. Он остановился у подножия огромной скалы, высотой футов двадцать, бугристой от выступов и пересеченной расщелинами с острыми краями. В расщелинах пустили корни пижма и дикая роза. Джейми взял меня за руку и кивнул в сторону скалы:

– Видишь ступеньки, сассенах? Сможешь одолеть подъем?

Там и в самом деле виднелись какие-то уступы, цепочкой тянущиеся по скале под углом. Некоторые из них выглядели как настоящие ступени, зато другие годились только для того, чтобы приютить случайный лишайник. Я не могла определить природу этой лестницы – была она здесь с начала времен или к ней приложил руку человек; однако я подумала, что взобраться по ней удастся даже в длинном платье и тесном корсаже.

И я покорила вершину – несколько раз оступившись, порой вскрикивая от страха и не без помощи Джейми, который подталкивал меня сзади. Наверху я огляделась по сторонам. Вид был ошеломляющий. На востоке вырастала темная громада горы, а далеко внизу, на юге, у подножия холмов раскинулись безбрежные вересковые пустоши. Вершина нашей скалы имела форму блюдца. В его середине виднелся черный круг с остатками обгорелых сучьев. Значит, мы здесь не первые.

– Ты раньше бывал здесь?

Джейми стоял чуть поодаль; его явно обрадовало мое восхищение. Он небрежно пожал плечами.

– Ай. Я знаю эту часть Шотландии как свои пять пальцев. Иди сюда, чтобы увидеть дорогу, которая проходит за холмом.

Отсюда было видно и гостиницу, на таком расстоянии она казалась кубиком в детском конструкторе. Несколько лошадей было привязано у дороги под деревьями, они превратились в крохотные черные и коричневые пятнышки.

На вершине не росло деревьев, и солнце здорово припекало спину. Мы уселись рядышком, свесив ноги с обрыва, и разделили бутылку эля, одну из трех, предусмотрительно захваченных Джейми из колодца у гостиницы, где они хранились.

Деревья на скале не росли, но растения помельче, те, что сумели отвоевать себе местечко в узких расселинах и пустить корни в скудной почве, виднелись повсюду, они обратили головки цветов навстречу горячему весеннему солнцу. Совсем рядом со мной, под защитой каменного выступа, устроилась семья маргариток, и я протянула было руку сорвать одну.

Послышалось слабое жужжание, и маргаритка, сорвавшись со стебелька, упала мне на колени. Я уставилась на нее, не в состоянии объяснить произошедшее. Джейми, который реагировал на все куда быстрее меня, плашмя упал на землю.

– Ложись! – велел он мне.

Большая рука ухватила меня за локоть и дернула вниз. Повалившись на влажный мох, я вдруг увидела древко стрелы, угодившей в трещину; оно еще трепетало.

Я замерла, не смея даже голову повернуть от страха, и попыталась теснее вжаться в землю. Джейми лежал возле меня неподвижно, словно он окаменел. Казалось, даже птицы и насекомые замолчали и сам воздух застыл в ожидании. И вдруг Джейми начал смеяться.

Он сел и, ухватив стрелу за древко, осторожно извлек ее из расселины. Я увидела, что она украшена перьями дятла, обвязанными голубой ниткой.

Отложив стрелу в сторону, Джейми сложил ладони рупором и издал крик, потрясающе похожий на крик дятла, потом опустил руки и подождал. Очень скоро из леска внизу донесся ответный крик. Джейми широко улыбнулся.

– Твой друг? – предположила я.

Джейми кивнул, пристально глядя на узкую дорожку, по которой мы пришли.

– Да, это Хью Мунро, если только кто-нибудь не надумал делать стрелы, как у него.

Он подождал еще, но никто не появился.

– А! – негромко спохватился Джейми и повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть лицо, возникшее над краем скалы позади нас.

Лицо расплылось в улыбке, похожей на те, какие прорезают на тыкве в хеллоуин; в ней не хватало зубов, а обладатель ее явно радовался тому, что смог удивить нас. Голова и сама по себе напоминала тыкву, сходство усиливалось оранжево-коричневым оттенком загорелой кожи, туго обтянувшей и лицо, и круглую лысую голову. Но вряд ли какая-нибудь тыква могла бы похвастаться такой густой бородой и парой ярко-голубых глаз. Рядом с бородой появились две короткие руки с грязными ногтями, и вскоре на скале появился обладатель тыквенной улыбки целиком.

Тело оказалось голове под стать и напоминало изображения гоблинов, какие делают в канун Дня Всех Святых. Плечи широкие, но сгорбленные и кривые, одно торчало выше другого. Одна нога, казалось, тоже была короче другой, и мужчина заметно прихрамывал.

Мунро, если это и в самом деле был он, оказался облачен в странные многослойные лохмотья: сквозь дыры бесформенного плаща, которое, возможно, когда-то было женским халатом, проглядывала другая, сильно полинявшая ткань цвета раздавленных ягод.

Он не носил на поясе спорран, а сам пояс выглядел как обрывок веревки, с которого свисали две кроличьи тушки. Вместо споррана у него на груди помещался кожаный кошель, на удивление добротный по сравнению с прочими вещами. На ремне кошеля болталась целая коллекция странных металлических предметов: металлические иконки, пришитые старые пуговицы от военной формы, потертые монеты с проделанными в них дырками и несколько прямоугольных кусочков металла серого цвета, с вырезанными на них загадочными символами.

Пока это странное создание шустро карабкалось по камням на площадку, Джейми поднялся ему навстречу, и мужчины обнялись, крепко похлопав друг друга по спине, как иногда делают мужчины.

– Ну, как дела в клане Мунро? – спросил Джейми, чуть отступив и разглядывая своего старого приятеля.

Мунро пригнул голову и издал какой-то странный курлыкающий звук. Затем, приподняв брови, он кивнул в мою сторону и с удивительной грацией вопросительно махнул коротенькой рукой в мою сторону.

– Моя жена, – покраснев, представил меня Джейми, и в его словах гордость смешалась со стыдливостью. – Женился два дня назад.

Мунро встретил новость еще более широкой улыбкой и отвесил удивительно изысканный поклон, коснувшись сначала головы, потом сердца и губ и в заключение почти упав к моим ногам. Проделав этот сложный маневр, он вскочил на ноги с ловкостью акробата и снова хлопнул Джейми по спине – на сей раз в качестве поздравления.

После этого Мунро принялся изображать руками необыкновенный балет, указывая то на себя, то на лес, то на меня, снова на себя, используя при этом такое количество жестов, что я едва поспевала за его летающими руками. Мне приходилось и раньше видеть язык жестов, но никогда такого стремительного и грациозного его исполнения.

– Вот оно что! – воскликнул Джейми.

Как видно, настал его черед поздравить приятеля дружественным ударом. Неслучайно мужчины так легко переносят поверхностные травмы, подумалось мне. Их закаляют вот такие дружеские привычки.

– Он тоже женился, – объяснил мне Джейми. – Шесть месяцев назад, на некоей вдове… причем на толстой вдове, – дополнил он, переводя выразительный жест Мунро. – У нее шестеро детей, живет в деревне Дублайрн.

– Как славно, – вежливо отозвалась я. – Кажется, им не приходится голодать. – Я показала на кроликов, свисавших с пояса у Мунро.

Тот в мгновение ока отвязал одну из тушек и вручил ее мне с таким сияющим видом, что не принять подарок я не могла и улыбнулась в ответ, про себя надеясь, что на кролике нет блох.

– Свадебный подарок, – объяснил Джейми. – И преотличный. Ты должен позволить нам ответить любезностью на любезность.

С этими словами он извлек бутылку эля из углубления во мху и вручил ее Мунро.

Обмен любезностями кульминировал в совместном распитии трети бутылки. Джейми и Мунро делились друг с другом новостями и сплетнями, и разговор не казался ограниченным оттого, что вслух говорил лишь один из собеседников.

Я почти не принимала участия в разговоре, потому что не знала языка жестов, хотя Джейми и пытался вовлекать меня, кое-что переводя и поясняя.

Джейми ткнул пальцем в прямоугольные кусочки металла на ремне кошеля.

– Получил официальное разрешение? – спросил он. – Или это на случай, если не удастся поохотиться как следует?

Мунро наклонил голову и закивал, словно чертик из табакерки.

– Что это? – поинтересовалась я.

– Это габерланзии.

– Ах вот оно что! – сказала я. – Ну теперь все ясно.

– Габерланзии – это разрешения побираться, сассенах, – объяснил Джейми. – Они действуют только в границах прихода и дают один день в неделю, когда можно попрошайничать. Каждый приход имеет свою собственную форму габерланзии, так что нищие одного прихода не имеют права попрошайничать в других и рассчитывать там на милостыню.

– Система, допускающая гибкость, судя по всему, – заметила я, приглядываясь к четырем разным плашкам Мунро.

– А, ну Мунро – случай особый. Он был взят турками в плен на море. Много лет был гребцом на галере, а потом попал в рабство в Алжире. Там он и потерял язык.

– Они… его отрезали? – Мне чуть не сделалось дурно.

Джейми, казалось, не смутил мой вопрос, видимо, он знал Мунро не один год.

– Да. И к тому же сломали ногу. И спину, верно, Мунро?.. Нет, – сказал он после бурной жестикуляции Мунро. – Со спиной был несчастный случай, это случилось, когда он спрыгнул со стены в Александрии. А вот ступни – дело рук турок.

Я больше ни о чем не хотела знать, но и Мунро и Джейми не терпелось рассказать все до конца.

– Ладно, – сдалась я. – Что же случилось со стопами?

С нескрываемой гордостью Мунро сбросил сношенные деревянные башмаки, потом снял чулки и показал широкие, деформированные ступни с огрубевшей кожей, на которой ярко-белые рубцы чередовались с темно-красными участками.

– Кипящее масло, – сказал Джейми. – Таким способом они принуждают христиан перейти в мусульманскую веру.

– Весьма действенно, – сказала я. – И поэтому несколько приходов разрешают ему просить милостыню? Потому что он принял пытки во имя христианской веры?

– Совершенно верно.

Джейми был явно доволен тем, что я быстро уяснила суть. Мунро также выразил свое восхищение глубоким восточным приветствием-поклоном, за которым последовала серия выразительных и несколько неприличных жестов, призванных отдать должное достоинствам моей фигуры.

– Спасибо, дружище. Я тоже считаю, что ею можно гордиться, – сказал Джейми, заметив мое недовольство, и развернул Мунро спиной ко мне так, что я больше не видела его жестикуляции. – Ну а теперь расскажи мне, что происходит в деревнях.

Мужчины придвинулись ближе друг к другу и продолжили свой странный разговор с новой энергией. Участие Джейми в этой беседе почти ограничивалось мычанием и междометиями, выражающими эмоции, и потому я смогла уловить очень немногое, постепенно переключившись на другое занятие – собирала редкие горные растения, которые росли вокруг нас.

Я собрала уже порядочный букетик очанки и дикого бадьяна, когда разговор завершился и Мунро собрался уходить. Поклонившись мне в последний раз и хлопнув Джейми по спине, он заковылял к обрыву и исчез за краем так же быстро, как мог бы юркнуть в свою норку один из убитых им кроликов.

– У тебя замечательные друзья, – сказала я.

– Да, Хью – парень что надо. В прошлом году я охотился с ним и еще несколькими ребятами. Теперь он официально нищий, и его работа вынуждает путешествовать из прихода в приход. Благодаря этому он в курсе всего, что происходит в окрестностях Арды и Честхилла.

– В том числе знает о Хорроксе?

Джейми кивнул:

– Да. И он передаст ему весточку от меня, чтобы договориться о месте встречи.

– Ты сможешь обхитрить Дугала, – заметила я. – Если он думал воспрепятствовать оправдательному приговору при помощи Хоррокса.

Джейми снова кивнул, и улыбка тронула утолки его губ.

– Примерно так.

Мы вернулись в гостиницу только к ужину. На этот раз крупный вороной конь Дугала и лошади его спутников стояли во дворе гостиницы и с аппетитом жевали сено.

Сам Дугал находился внутри и смывал дорожную пыль элем. Он кивнул мне и повернулся к племяннику, чтобы приветствовать его, но не произнес ни слова – просто стоял, склонив голову набок, и насмешливо разглядывал Джейми. Наконец он заговорил:

– Так вот оно как, – произнес он удовлетворенно, как человек, решивший трудную задачу. – Теперь я понял, чего ты от меня добивался, парень.

Он повернулся ко мне.

– Вы когда-нибудь видели оленя-самца в конце гона? – спросил он доверительно. – Бедные животные в это время не спят и не едят по нескольку недель, потому что не могут зря тратить время, которое им нужно либо для того, чтобы драться с другими самцами, либо для того, чтобы обхаживать самок. К концу сезона от них остаются кожа да кости. Глаза ввалившиеся, а единственной частью тела, которая не дрожит от усталости…

Конец фразы потонул во взрыве всеобщего хохота; Джейми тем временем тащил меня по лестнице вверх. К ужину мы не спускались.

Гораздо позже, уже сонная, я почувствовала руку Джейми на своей талии, щеку обожгло его горячее дыхание.

– Кончится ли это когда-нибудь? Мое желание обладать тобой? – Он нежно провел рукой по моей груди. – Даже когда мы не вместе, я хочу тебя так сильно, что у меня теснит грудь и пальцы болят от желания дотронуться до тебя снова. – В темноте он взял мое лицо в обе ладони и провел большими пальцами по бровям. – Когда я обнимаю тебя обеими руками и чувствую, что ты дрожишь от желания, как сейчас… Боже мой, я хочу только, чтобы ты кричала от удовольствия и открывалась мне навстречу. Когда я вхожу в тебя, мне кажется, что вместе с членом я отдаю тебе душу.

Он оказался надо мной, я раздвинула ноги и слегка вздрогнула, когда он вошел в меня. Джейми тихонько засмеялся.

– Ай, мне тоже немного больно. Перестать?

В ответ я обвила ногами его бедра и притянула его к себе.

– А ты можешь перестать?

– Нет. Я не могу.

Мы засмеялись, продолжая медленно двигаться, целуя и лаская друг друга.

– Я понял, почему церковь говорит, что это таинство, – задумчиво проговорил Джейми.

– Это? – удивилась я. – Почему же?

– Я чувствую себя как бог, когда я в тебе.

Я засмеялась от души, так что он едва не вышел из меня. Он остановился и ухватил меня за плечи, чтобы я не двигалась.

– Что смешного?

– Трудно представить себе бога, который занимается этим.

Джейми продолжил двигаться.

– Но если Бог создал человека по своему образу и подобию, то у него должен быть член. – Он вдруг тоже начал смеяться, нарушив ритм. – Хотя ты не слишком напоминаешь мне Пресвятую Деву, сассенах.

Мы вздрагивали от смеха в объятиях друг у друга и смеялись, пока нам не пришлось разомкнуть объятия. Пытаясь прекратить смеяться, Джейми шлепнул меня по бедру:

– Встань на колени, сассенах.

– Зачем?

– Если ты не хочешь духовности, тебе придется познакомиться с моей животной сущностью. Я стану зверем. – Он укусил меня за шею. – Кем ты хочешь меня видеть – конем, медведем или собакой?

– Ежом.

– Ежом? А как ежи занимаются любовью?

«Нет, – подумала я. – Не стану этого делать. Ни за что». Но все-таки сделала. И ответила ему, беспомощно захихикав:

– Очень осторожно.

Теперь можно точно сказать, насколько старая это шутка.

Джейми повалился на кровать, задыхаясь от смеха. Потом перевернулся, встал на колени и потянулся к столику за коробочкой с огнивом. Он засиял словно кусок янтаря на фоне темной стены, когда позади него загорелся фитиль и по комнате разлился свет.

Он уселся на кровать у меня в ногах и с усмешкой глядел на меня – я все еще тряслась на подушке от смеха. Джейми провел тыльной стороной ладони по своему лицу и принял притворно строгое выражение.

– Ну довольно, женщина! Настал час, когда я должен утвердить свою власть.

– Вот как?

– Ай!

Он наклонился вперед, ухватил за бедра и раздвинул их. Я пискнула и попыталась перевернуться на спину.

– Не надо, не делай этого!

– Почему?

Он вытянулся во весь рост у меня между ног и, сощурившись, смотрел на меня. Бедра мои он держал крепко, чтобы я не могла их сдвинуть.

– Скажи мне, сассенах, почему ты не хочешь, чтобы я это делал? – Он потерся щекой о внутреннюю поверхность моего бедра; отросшая свежая щетина колола нежную кожу. – Ну скажи честно: почему нет?

Он потерся другой щекой, заставив меня снова оказать сопротивление, но безуспешно.

Я опустила лицо на подушку, прохладную по сравнению с моей горящей щекой.

– Ну хорошо, если ты так хочешь знать, то… – забормотала я. – Просто я не думаю… то есть я боюсь, что… словом, запах…

Я растерянно умолкла. В ногах началось движение – Джейми приподнялся. Он положил голову мне на бедро, отчаянно смеясь.

– Господи Иисусе, сассенах, – выговорил он наконец, фыркая, – да знаешь ли ты, что надо делать, когда приручаешь новую лошадь?

– Нет, – ответила я, совершенно растерявшись.

Он поднял руку, показав мягкий пучок светло-рыжих волос.

– Ты несколько раз проводишь подмышкой ей по носу, чтобы она узнала твой запах, привыкла к нему и перестала взбрыкивать. – Джейми приподнялся на локтях и посмотрел на меня поверх моей груди и живота. – То же самое надо было сразу сделать со мной, сассенах. Надо было позволить мне потереться лицом между ног. И я бы не взбрыкивал.

– Взбрыкивал!

Он опустил лицо и поводил им вверх вниз, фыркая, как будто он лошадь, которая к чему-то принюхивается. Я задергалась и заколотила его ногами по ребрам – с тем же успехом можно было пинать кирпичную стену. Наконец он отпустил мои бедра и поднял голову.

– Теперь, – сказал он тоном, не допускающим возражений, – лежи тихо.

Я чувствовала себя слишком голой, покоренной, беспомощной – словно я вот-вот должна была развалиться на части. Дыхание Джейми ощущалось то теплым, то холодным.

Реальность распалась на отдельные ощущения: шершавая поверхность подушки, вышитой цветами, запах масла от лампы, смешавшийся с более слабыми запахами ростбифа и эля и едва заметной свежестью от букета полевых цветов в стакане, прохлада деревянной стены возле левой ноги, крепкие теплые руки у меня на бедрах. Ощущения кружились и смешивались под опущенными веками в подобие сияющего солнца, которое то увеличивалось, то уменьшалось и в конце концов бесшумно взорвалось, оставив меня в теплой и пульсирующей тьме.

Смутно, словно издали, я услышала, как Джейми сел.

– Ну, так-то лучше, – произнес он, часто дыша. – Приходится постараться как следует, чтобы сделать тебя покорной, ай?

Кровать скрипнула, когда он переместился, и голос, оказавшийся гораздо ближе – где-то у меня над ухом, – проговорил:

– Надеюсь, ты живей, чем выглядишь?

– Господи Иисусе, – только и сказала я. Над ухом прозвучал коротенький смешок.

– Сассенах, я ведь говорил, что только чувствую себя как бог, но не утверждал, что стал им.

Гораздо позже, когда солнечный свет сделал горящую лампу тусклой, я очнулась от дремы, услыхав, как Джейми повторяет еще раз:

– Исчезает оно когда-нибудь, Клэр? Желание исчезает?

Моя голова снова упала ему на плечо.

– Я не знаю, Джейми. Правда не знаю.