Великое празднование годовщины мира с Портой началось вечером девятого июля, когда Екатерина приехала в Кремль и отстояла Всенощную в Успенском соборе. Донская команда также была размещена здесь, и Леонтий, к своему удивлению, увидев императрицу, узнал в ней одну из тех дам, которых напугал при гоньбе зайца. Русака он тогда запорол-таки нагайкой. А про важных особ и позабыл.

Полувзвод Ремезова караулил Ивановскую площадь. До приезда государыни конвойцам ненароком пришлось участвовать в богоугодном деле.

Отлитый для этого торжества могучий колокол помещался на колодце из бревен, напротив колокольни Ивана Великого. В широком проеме звонницы виднелась мощная балка, к которой привязаны были канаты и цепи, спускающиеся вниз к колоколу и подъемным устройствам. Артели работного люда и служивых в форме пехотинцев собрали на Соборной площади. Тут же находились священники, мысленно взывающие к Господу с просьбой, чтобы сложное и благовидное предприятие завершилось ладом.

– Эгей! Натягивай вервие! – зычно дал команду с колокольни артельщик, с длинными светло-русыми кудрями, перехваченными ленточкой, похожий на былинного героя. – Потягивай дюжей! Господу послужи-им-ка-а!

И эта путовень канатов и цепей, сооруженная инженером или смекалистым строителем, пришла в движение, напряглась, растянулась – и заскрипели дубовые вороты, вторя возгласам людей. Чугунный исполин медленно сдвинулся, качнулся туда-сюда, как бы на прочность проверяя крепление, и стал медленно удаляться от земли.

– Донцы! Донцы! – закричал дьячок в синей рясе, подбегая к Леонтию. – Пособите, рабы божии, явите силушку!

Казаки, заскучавшие от шатания по Кремлю, оживились. Быстро потеснили мужичков и тоже уцепились за толстые корабельные веревки.

– Эй, у-ухне-ем! Еще ра-азик, еще раз! Э-эх, братцы! Еще ра-азик…

И колокол поплыл по воздуху, как огромная казацкая шапка! На площадке звонницы его приняли многие руки – и многотонный гигант, соскользнув с верхнего блока, осадисто повис на балке, громыхнув на весь Кремль. Священники, а вслед за ними и весь прочий люд закрестились, благодаря бога. Леонтий вспомнил черкасские соборы, которые и внешне, и во внутреннем убранстве были куда скромней. Одной православной верой связаны были все россияне: и казаки, и вот эти, чудно гутарившие мужики…

Утром Ремезову и его казакам было приказано встать караулом подле батареи вестовых пушек, размещенных вблизи колокольни.

Древняя Ивановская площадь преобразилась неузнаваемо! Амфитеатром возведенные трибуны лепились к стенам соборов. Они были переполнены военными, дворянской элитой и вельможами. Изрядно было тут лиц и московского купечества, и помещиков. Изысканные наряды дам, мундиры сиятельных особ с орденскими лентами через плечо, взволнованные голоса – всё свидетельствовало о событии чрезвычайном. И донские казаки тщательно вычистили форменные зеленые кафтаны, штаны, надраили ножны шашек и ухарски заломили шапки, испытывая неуемное волнение сродни ожиданию чуда! Но чем больше прибывало на трибунах людей, среди которых мелькали уже простецкие физиономии трактирщиков и лавочников, тем всё вокруг становилось обыденней.

Солнце уже поравнялось с нижней маковицей колокольни, когда откуда-то снизу, из-за кремлевских стен, донеслось многоголосое «ура», и бывшие на площади сообразили, что царский поезд от Пречистенских ворот проследовал к Грановитой палате. Народ загомонил. А купцы, люди, привыкшие к точности, стали доставать часы, сверяться. Вот-вот начнется церемония!

От Красного крыльца Грановитой палаты до входа в Успенский собор был проложен помост, застланный ковровой дорожкой. Неведомо откуда прибежала и запрыгнула на нее рыжая востроносенькая собачонка. Стоявший поблизости гренадер шуганул ее, и та припустила по дорожке дальше, вызывая ужас у придворных дам. И только фанфары, грянувшие ровно в десять часов утра, заставили беднягу прошмыгнуть между караульными…

Неторопливо открылась высокая, отделанная золотом дверь палаты, и Екатерина Алексеевна, облаченная в пурпурную мантию, подбитую горностаем, в малой императорской короне, блистающей самоцветами, показалась на крыльце. Оркестр грянул марш, все военные – от генералов до солдат – встали навытяжку, трибуны огласились гулом ликующих приветствий. В пышном убранстве, печатая шаг, первыми двинулись по красно-бордовой дорожке кавалергарды почетного караула, неся в руках штандарты. Императрица, сойдя с крыльца, стала под пурпурный же балдахин, который поддерживали двенадцать высших офицеров в парадных мундирах, – восемь генерал-майоров и четверо генерал-поручиков. По левую руку, рядом с государыней, пристроился фельдмаршал Румянцев, а справа – генерал-адъютант Потемкин. С началом шествия солдаты с сумками через плечо приблизились к трибунам и стали забрасывать их серебряными и золотыми монетами. Шлейф императрицы, приближавшейся к собору, несли также кавалергарды. Леонтий подивился богатству их красно-золотых мундиров и серебряных шлемов, украшенных страусовыми перьями. За ними следовала свита. Сквозь буханье большого колокола Леонтий расслышал перемолвку:

– Узнаёте, князь, гетмана Разумовского?

– Как не признать такого великана! А это кто с ним, братья Панины?

– Да, они.

Трезвон колоколов нарастал поминутно. От него закладывало уши, и Леонтий, возбужденный происходящим вокруг, точно окаменел. Сама земля, как казалось, содрогалась от слитного гула голосов и колокольного звона, и не было предела восторгу собравшихся при виде самодержицы! А тем временем у входа в Успенский собор, сияя золотом и парчой, матушку-царицу встречал клир с преосвещенным Гавриилом во главе. Они расстались лишь несколько часов назад, после Всенощной, и Екатерина с улыбкой преклонила голову навстречу священнику, который неизменно опекал ее с первого дня восшествия на русский престол.

Из храма доносились возгласы дьякона и пение хора, и Леонтий, понимая, что служба кончится не скоро, с любопытством осматривал зрителей на трибунах. «Вот супротив кого Пугач выступал, уничтожать хотел, – размышлял он с непонятной самому себе иронией. – Вон сколько их! Разве сломишь такую кумпанию с казацким умом? Да и войска у них гораздо более, чем у нас… Ну, ежели б и победил Емелька, и на престол залез. С кем бы управлял государством? С атаманами и мужиками, анчутками косорылыми? До всего надо доучиться и устройство познать, а не дуроломить, кровя пущать! И матушка-государыня правильно учинила манифест. Заблудших простила, а вершителей бед наказала. Я так бы не поступил. За отца отомстил бы безжалостно! Потому как без прикороту нас, казаков, не сдержать…»

После молебна, при первом возглашении императрице «Многая лета», грянул залп вестовых пушек. Его троекратным беглым огнем поддержали солдатские ружья. На паперти появилась Екатерина Алексеевна, и кремлевский трезвон подхватили все колокола Москвы, разнося благую весть. Капитан-гренадер, кому Ремезов подчинялся здесь, приказал донцам уплотнить строй, дабы избежать всевозможных казусов. И Леонтий, подступив к помосту, увидел проходящую государыню в двух саженях от себя.

Богиня в пурпурном одеянии проплыла мимо него, простого донского казака, и, как показалось, милостиво глянула в сторону почетного конвоя из армейских частей. Он запомнил ее большие радостные глаза и слегка изломленные в улыбке губы. Так, затаив дыхание, и стоял ошеломленный Леонтий, пока хвост праздничного шествия не скрылся в глубине Грановитой палаты.

Зазывалы тут же стали приглашать честной народ к столам, накрытым яствами и веселящими напитками, от заморских вин до сивухи. Не удержались и донцы и, хватив по нескольку шкаликов выдержанного рейнвейна, пустились в пляс под бойкую музыку гусляра и свирельщика, специально приглашенных сюда. И все прочие гости находились в необыкновенно ликующем настроении!

Леонтий, глядя на пьяные, раскрасневшиеся в жару физиономии, на хохочущих пузатых сановников и их жеманных супружниц, вспомнил невзначай бой на Калалы, Платова и Ларионова, односумов. И тех казаков, что не вернулись с кубанской стороны и Кавказа. И не благовест стал звучать в его ушах, а тревожный набат, похожий на тот, что призывал на смертельную схватку жителей Наур-городка. «Вас бы туда, где братушки-донцы полегли да терцы с гребенцами», – с негаданной печалью размышлял он, ведя своих казаков через толпу гуляющих дармоедов, которые и пороха никогда не нюхали. И таким чуждым показалось всё здесь, нелюбым. Скорей бы домой, на Дон. Там и воздух иной, и душе легче!..

Екатерина, несмотря на недомогание и крайнюю раздражительность, мужественно выдержала этикет и порядок великого торжества. Когда же царский поезд, выехав из Кремля, остановился у Пречистенских ворот, начались схватки, которые, к счастью, прошли, когда она с помощью «Гришулички» вылезла из кареты и пошла ко дворцу. Кружилась голова, но она по знаку церемониймейстера приостановилась, чтобы в знак всеподданства четверо фельдмаршалов – Румянцев, Разумовский, Чернышев и Петр Панин – подхватили и понесли шлейф ее царственного наряда. И как ни была она густо напудрена, Потемкин, сопровождавший ее карету на коне, а теперь шествующий рядом, с тревогой шепнул: «Тебе, матушка, нездоровится?» – «Рассуждать не можно. Бог милостив», – едва шевельнула она обескровленными губами и поощрительно улыбнулась иностранным посланникам, выстроившимся у дворцового входа.

В ночь на двенадцатое июля императрица благополучно разрешилась дочкой. О начавшихся родах Григорий Александрович узнал одним из первых и лично поставил у покоев государыни караул из гренадеров.

С ведома и согласия Екатерины новорожденную отъяли от нее и увезли из дворца. Отныне она передавалась на воспитание в дом племянника Потемкина, камер-юнкера и управляющего делами Императорского совета. Он достаточно смышлен и наверняка в тайне сохранит, кто отец и мать грудной Елизаветы, ибо сие есть государственная тайна…

А на Ходынском поле, ровно через неделю, императрицу встретили пушечной пальбой! И здесь была она еще благожелательней, чем в Кремле, хотя и выглядела бледной и заметно похудевшей. Сказывали, с матушкой-Екатериной расстройство живота приключилось.

Специально выстроенные павильоны и строения, поименованные в честь отвоеванных турецких крепостей, были битком набиты людом. Рекой текло вино, подавались угощения. А вечером московское небо озарилось огнями фейерверков! На самом поле дивили ротозеев множество вертящихся огненных колес, селитровые свечки, высоко и ярко брызжущие искрами, и фитильные щиты с разноцветными огнями. Поднебесное это зрелище царица, окруженная свитой, наблюдала с холма, где был главный павильон, размерами не уступающий иному дворцу.

Развеселые крики доносились снизу, с обширной низины, облюбованной простолюдинами, которая поминутно озарялась фейерверками и иллюминированными щитами. Даже поздним вечером не унимались песни, водились хороводы и поскрипывали качели – гулянью не было конца! В дальнем конце Ходынки, получившем название «Барабинская степь», заиграли рожочники. Их чудесные переливчатые мелодии заставили Екатерину прислушаться. Постояв несколько минут неподвижно, она обратилась к приближенным:

– Сегодня я ходила по полю, среди простого люда. И заметила в глазах нескрываемую радость. Не для потехи нашей, а для народа сотворен праздник сей. Пусть знает и дворянство, и чернь, что нет для нас заботы выше, чем счастье и процветание государства Российского. И грандиозность празднества в честь нашей виктории заключает в себе смысл всем понятный: она под стать бескрайнему геройству сынов Отечества нашего! А прославление патриотов России дороже любых затрат и зело полезно на поучение молодых людей.

– Слава матушке Ее Императорскому Величеству Екатерине Алексеевне! – выкрикнул фельдмаршал Румянцев, растроганный словами императрицы.

Но она поспешно возразила:

– Слава, друзья мои, может принадлежать только Державе. А сколь заслужена она – зависит от каждого. Наши же помыслы и жизнь посвящены России!