Судьба не переставала проверять Мерджан на прочность. Год назад, казалось, ничто не предвещало беды. Всё как будто в жизни устоялось и было по душе. Добрый казацкий дом, в котором к ней исподволь переходили обязанности хозяйки, любимый муж, самый дорогой человек на свете, душевная подружка – его сестра, Марфуша. Но прежняя жизнь лихометно догнала ее, точно ураган в открытой степи, который не ожидаешь…

За два дня до Николы зимнего к ней пришла Зухра, некрасивая, плосколицая соплеменница, жившая в городке издавна и присвоившая себе титул старшей среди здешних тумок. Пришла эта посетительница заказывать халат, но, улучив момент, когда остались вдвоем, отрывисто шепнула:

– Тебя хочет видеть твой отец и брат Муса.

– Кто? Они здесь? – с обмершим сердцем вымолвила Мерджан, веря и не веря услышанному.

– Да, неподалеку. Им сказал кто-то про тебя. На Николу, когда казаки будут пить водку и славить своего святого, они приедут.

И до самого праздничного утра Мерджан старалась ничем не выдать своей встревоженности. Но свекровь, очевидно, заметила некую в ней перемену и спросила об этом. Мерджан отшутилась, что будущий ребеночек отзывается чаще, чем прежде…

Зухра подобралась к ней в разгар кулачного боя и оповестила, что Муса ждет у палатки персидского купца. Мерджан колебалась: идти или нет? Сообщить мужу или не тревожить его? Возможно, отец прибыл с добрыми намерениями, просто повидаться с ней и узнать, как живет. Расставшись с Леонтием, она успела пройти сто шагов, как брат, неузнаваемо заросший окладистой рыжей бородой, в бешмете и косматой шапке, возник точно из-под земли.

– Следуй за мной, – бросил он неприветливо. И Мерджан поняла, что ее ожидает суровый разговор.

– Ты далеко скрылась от нас, но Аллах так решил, чтобы ты понесла достойное наказание… – начал Бек-Мурза, отец её, едва Мерджан вошла в тесную комнату гостевого дома. – Я должен убить тебя, обесчестившую род, или вернуть мужу.

– Убей, – леденея, ответила своевольница.

Длиннобородый, пахнущий бараньим салом и тем особым степным духом, который присущ скотоводам, отец выдернул из ножен кинжал, но тут же снова убрал его.

– Нет! Убить отступницу рука моя не дрогнет. Но выплачивать кубанскому бею калым за тебя, неблагодарная, мне непосильно. Ты поедешь с нами!

– Я не брошу своего мужа, – возразила Мерджан, охваченная гневом. – Нам больше не о чем разговаривать.

Они набросились на нее, связали, закрыли рот кляпом. После Муса хвастал, что её так ловко вывезли из Черкасска, завернув в персидский ковер. Благо караульные казаки были навеселе в честь праздничка и выпускали из городка всех подряд без задержки.

Через неделю Мерджан была привезена в кочевье едисанцев и передана в семью бея, купившего ее полгода назад у Хан-бека. Увидев, что бегличка беременна, хозяин ее бросил несколько презрительных слов и велел поселиться не в тэрмэ для жен, а в камышовом шалаше. Ее поднимали и днем, и среди ночи, заставляя убирать навоз, задавать корм овцам и коровам, доить верблюдиц, таскать сапетками сено и курай для топки. Горестная тоска жгла ей душу, она бы наложила на себя руки, если бы не ждала ребенка. Только эта мысль, что в ней живет кровинушка Леонтия, отрезвляла. Когда же одна из жен бея проболталась, что хозяин так зол на изменницу, что, как только разрешится родами, завезет младенца в степь, а ее продаст туркам, Мерджан решилась на побег.

К нему готовилась скрытно и основательно. Мартовской вьюжной ночью, взяв с собой запас просяных пышек и бараньего сала, она запрягла лучшего скакуна хозяина, увязала к седлу тюк с сеном, спрятала скарб в переметную суму и неслышно выехала из кочевья, ориентируясь на Царь-звезду, как ногайцы называли Полярную. Снега было немного, он уже стаивал несколько раз, а пурга моментально сглаживала следы копыт. И Мерджан, опасаясь погони, отмахала за сутки немало верст, пока не встретился ей у азовского берега лагерь запорожцев. Лед на море был крепок, и козаки-разбойнички препроводили ногаянку в сечевой зимовник. В нем жили сербы и греки, бежавшие с турецких земель. В одну из переселенческих семей и была поселена Мерджан, которую обязали ухаживать за скотом. То, что она жена донского сотника, пузатый есаул воспринял безразлично…

Мерджан проснулась оттого, что малыш заворочался, и ей показалось, что он просит грудь. Но чадунюшка лишь зачмокал губами и снова забылся. Минуту подождав, Мерджан накрыла его жупаном и встала. При блеске месяца далеко открывалась холмистая новороссийская земля. На светлой стороне пологих склонов темнели росные травушки. Тут и там яростно били перепела. Во влажном воздухе ощущался густой до головокружения, сладковатый аромат разнотравья. Мерджан несколько раз глубоко вдохнула неповторимую степную свежесть, любимую с детства. И от восхищения этой предрассветной степной красотой, от ожидания скорой встречи с Леонтием, от радости материнства – от сонма переполнивших душу чувств – она заплакала. И так, стоя с распущенными волосами, молодая и сильная, жаждущая в жизни счастья, Мерджан молилась сразу двум Богам – Христу и Аллаху, глядя на восходящее солнце.

– О, Всемогущие! Пошлите на мою землю мир и покой, образумьте безумных и алчных людей, разоряющих дома и убивающих братьев. Даруйте благо тем, кто его заслуживает, а не обманщикам и нечестивцам. Пребудьте всегда с нами, укрепляя в нас милосердие и мудрость. Не шлите лишений и горя тем, кто чист сердцем. Обратите свои взоры на людей, живущих по вашим заповедям. С именами вашими пусть мир изменится и станет лучезарным, как это утро!

Вкрадчивое ржание гнедой точно спугнуло заревую тишь. Догадавшись, что гривастая подруга хочет пить, Мерджан сняла с её передних ног треногу и поощряюще хлопнула ладонью по крупу. Лошадка легко понеслась по спуску к речке, отражавшей радужное небо. Зайдя по колено в воду, она грациозно опустила голову, коснулась губами речной глади столь осторожно, что та даже не качнулась. Гнедая пила долго – то ли томила жажда, то ли засмотрелась в рассветную воду, напомнившую цветущий луг…

Меняя лошадей, Мерджан держала путь на юго-восток, как научил полковник Агеев. Несколько раз встречались становища ногайцев, которые объезжала, не раздумывая. Затем, выехав на шлях, встретила она обоз чумаков. Те подтвердили, что эта большая дорога наезжена к Таганскому рогу, откуда рукой подать до крепости Дмитрия Ростовского. Один из чумаков, сердобольный дед, с удивлением поинтересовался:

– А що ты, козаче, с дытыной? Чи нэнька погынула?

Мерджан не придала значения тому, что подслеповатый малоросс принял ее за козака. Это ее даже развеселило.

Дамирчика покоила она в кочевой колыбельке, связав шаль углами таким образом, что узел висел на шее, а ребенок помещался впереди. Это было удобно и не мешало следить за дорогой…

Петля аркана неожиданно пролетела над головой, и гортанные крики позади объяли душу страхом! Она обернулась. С холма стекало трое всадников, чернобровых горцев. Один из них на ходу пальнул из пистолета. Пуля прожужжала в стороне. Мерджан безотчетно, точно руководимая кем-то свыше, выхватила кинжал и, изловчившись, перерезала ременную тягу, которой была привязана к седлу запасная лошадь. И, отбросив оружие, ногами ударила гнедую, рванула повод:

– Айда! Айда!

Лошадь взяла с места рысью, но, испугавшись выстрела, сразу перешла на галоп. Слитный грохот копыт по окаменевшей под горячим солнцем дороге катился следом. Снова пуля осой прогудела мимо. И лошадь наддала, заставив Мерджан удерживать повод одной рукой, а другой обхватить сына. Запасная лошадка некоторое время скакала рядом. Но, приблизясь, абреки ее заарканили. Мерджан уловила возбужденные возгласы.

– Алип! Атшы!

– Щта, йсгуапхадзит![13]

Она догадалась, что это закубанцы. И то, что они добрались сюда, одолев сотни верст, было невероятно. В степи границы нет…

Пусть добыча и невелика, но отличная лошадь, отбитая у запорожского козака, побудила хищников поостеречься. Чем шайтан не шутит, могли они нарваться и на армейский отряд!

Погоня оборвалась. Мерджан домчала умная лошадь до ручья у казачьего кордона. Невдалеке виднелись камышовые крыши хат. На бугре торчала смотровая вышка. Мерджан с трудом спрыгнула на землю. Малыш захлебывался плачем, сучил ножками. Положив ребенка на траву, она стала пеленать его в сухой платок, вынутый из переметной сумы. И как скоро сделала это, ощутила нарастающую в теле дрожь. Она била ее все мучительней, заставляя изгибаться и стучать зубами. Пытка эта продолжалась уже полчаса или больше, и Мерджан утратила способность владеть собой. «Видимо, страх выходит, – решила она. – Думала, убьют…»

Но судороги сменились головной болью, жаром и небывалой слабостью. Не сразу догадалась она, что заболела лихорадкой. Слыша под палящим солнцем плач сыночка, Мерджан находила в себе силы и поднималась кормить его. Умная лошадка, остыв, стригла сочную траву в балке. Но, словно понимая, что ее хозяйке плохо, стала так, что тень ее прикрыла Мерджан и малыша…

Их нашли вечером казачата. И, стоя в сторонке, с недоумением рассматривали запорожца, «дюже похожего на бабу». Урядник приехал на телеге и убедился, что сорванцы не врали. Нерусская женщина, наряженная сечевиком, бредила, просила пить. Младенец орал, должно, проголодавшись. Вспомнил казак о своем маленьком «дите» – и всколыхнулась в душе жалость. Не раздумывая, привез скитальцев в свой неказистый курень…