Трамвай дребезжал безостановочно. Этот звук Константин любил еще с детства. Именно с тех, давних времен, остались в его душе трепетные воспоминания.

Когда-то маленький Костик обожал ездить на трамвае, и мама часто доставляла ему это удовольствие. Они садились в районе Привоза. До этого мама всегда покупала ему там в большом магазине конфеты-карамельки, а на самом базаре — фрукты. Потом по Пролетарскому бульвару они ехали в Аркадию.

Трамвай шел долго, и для маленького Кости это было путешествие в сказку. Больше всего на свете он любил яркие зеленые пальмы на аркадийской аллее и саму аллею, ведущую к морю. Все это было яркое, волшебное, зеленое, праздничное! Настоящий праздник, просто как Новый год, только весной и летом! С тех пор Аркадия всегда ассоциировалась для Емельянова с мамой. Ездили они туда часто — путешествие на трамвае было дешевым, а денег всегда не было: мама воспитывала Костика одна.

Она работала в школе учительницей начальных классов. И став взрослым, Емельянов пытался понять, как она одна умудрилась его вытянуть, воспитать на нищенскую учительскую зарплату. Ведь отец его, работавший инженером на одном из заводов, погиб, когда маленькому Косте исполнилось три года — несчастный случай на производстве…

Всю жизнь Емельянов думал, какая это была нелепая, а главное — случайная смерть…

Мама его замуж больше не вышла. Константин думал, что она просто не смогла забыть отца, хотя он отца не помнил, так что не был бы против, если бы она как-то попыталась устроить свою жизнь… Но почему-то именно в подростковом возрасте Емельянов вбил себе в голову, что отца убили. Оттого он и пошел сначала в школу милиции, а затем в институт МВД, чтобы найти его убийц. А мать так и осталась одна…

Став опером, Константин получил доступ к архиву, в частности, к материалам дела по гибели его отца, понял, что когда на производстве происходил несчастный случай, даже в те времена всегда проводилось расследование.

И тут он выяснил, что отца его никто не убивал, просто пьяный электрик что-то намудрил, забыл заземлить провода, его отец прикоснулся к оголенному проводу и погиб под током высокого напряжения. Смерть была мгновенной. Пьяного электрика выгнали, а директор завода отделался взятками от выговоров, штрафов и даже не слетел со своей должности.

Константин тогда воспринял это как должное — к тому времени у него уже развился профессиональный цинизм. А любимая в детстве Аркадия разделилась в его сознании на две части, породив некое раздвоение психики: яркая, дневная аллея все еще ассоциировалась у него с мамой, а вот ночная стала гнилым местом, злачным районом притонов, где гнездились бандиты, воры, мошенники, извращенцы, проститутки и всякая нечисть, которую Емельянов готов был выжечь каленым железом. Только вот кто бы ему это позволил…

Мама Константина умерла два года назад, и он до сих пор оплакивал ее смерть. Он остался совершенно один — не считая котов, те были ему родными. Больше у Емельянова никого не было…

Откровенно говоря, Емельянову так осточертела и эта киностудия, и вообще весь этот мир кино, что он с удовольствием послал бы туда кого-нибудь из своих оперов. Но сделать этого было нельзя. Во-первых, потому что Емельянов лично был заинтересован в разгадке смерти Кашалота, уж слишком задел его этот нелепый поступок, во-вторых — все равно никто из оперов не получил бы информацию лучше, чем он сам, лично.

Он увидел проезжающий трамвай и остановился, с удовольствием прислушиваясь к знакомым с детства звукам. Нет, все-таки в этом неприятном путешествии были свои плюсы! И, воспрянув духом, даже начав немного насвистывать, двинулся вперед.

Предъявив охраннику на входе свое удостоверение — тот моментально вытянулся по струнке, — Константин беспрепятственно прошел вперед. Он уже неплохо ориентировался в этом странном мире, который не имел ничего общего с реальной жизнью. Емельянов уже достаточно часто бывал внутри всего этого, чтобы хорошо все понимать.

На киностудии было оживленно, как всегда, хаос и суета. Периодически мелькали какие-то странные костюмы. Очевидно, в нескольких павильонах шли съемки, и по всей территории киностудии бегали актеры, снимающиеся в эпизодах и в массовке. Всю эту кухню Емельянов тоже уже начинал понимать — звезды знали себе цену и не стали бы бегать в толпе, так что это действительно была обычная массовка.

Оказавшись во дворе, Емельянов спрятал свое удостоверение подальше и решил играть роль человека из толпы — походить, узнать обстановку, послушать… Сделать это было легко, ведь он никогда не ходил в форме. И сейчас на нем была легкая куртка, возможно, слишком холодная для марта, и джинсы, купленные у фарцовщика. Ну а у кого еще?

Константин пошел вперед по парку киностудии походкой актера — как он себе это представлял. Он давно заметил, что у них весьма необычная походка — как это назвать, он не знал, ну, как минимум, в ней чувствовалась крайняя самовлюбленность. Актеры — это люди, которые безумно влюблены в себя. Крайние эгоисты, часто до степени отталкивающего и неприличного эгоцентризма, и это любование собой чувствуется во всем — в движениях и наклонах туловища, жестах рук, поворотах головы… Всегда, в самом простом случае актер станет идти так, словно со всех сторон любуется собой и прекрасно знает свою высокую цену… И Емельянов, далекий от актерского мира, сумел разглядеть это со стороны.

У него были и совсем крайние выводы, их он держал при себе. Они были связаны с тем, что часто походка и определяет судьбу человека, не только артиста. То есть какая походка — такова и судьба. И если человек крайне в себя влюблен, ну, самодоволен и любуется собой, он всегда будет выглядеть абсолютно инфантильным и безответственным. И идет он так же: как по линеечке аккуратно переставляя ноги. Эта связь походки и характера была личной историей Емельянова. Он знал, что это только его выводы, но понимал также и то, что переубедить в обратном его невозможно. Да, выглядел он со стороны мужланом, если вообще думал об этом, но в общем, и не думал. Во всяком случае так Емельянову просто легче жилось. Эти качества очень тяжелы в миру, особенно в личной жизни, он это почувствовал на себе. Поэтому большинство успешных актеров, манерных, женоподобных, имеют крайне неудачную личную жизнь — опять-таки, это был его вывод.

Обо всем этом Константин думал, расхаживая между павильонами по парку. И, к огромному его удивлению, никто его не остановил, не спросил, что он тут делает, все, попадавшиеся на пути, принимали его за своего. Похоже, Емельянов максимально вжился в свою роль. С ним даже кто-то поздоровался, и он ответил…

Постепенно происходящее стало его забавлять. Конечно, Емельянов мог бы пойти к директору киностудии, сунуть под нос свою страшную корочку, и Алю доставили бы ему прямо в директорский кабинет. Но это был не его метод. Такие прямые действия способны были просто повредить расследованию. И Емельянов действовал по-своему — маскировка, прикрытие, возможность влиться в среду, чтобы таким образом что-нибудь узнать…

Так он ходил уже некоторое время, когда в голову ему пришла довольно зрелая мысль. Было время обеда — около часу дня. И по толпе людей становилось понятно, что у многих обеденный перерыв. Так почему бы не пойти в буфет и не попытаться хоть кого-то разговорить?

Сказано — сделано. И опер направился в буфет, где находилось уже достаточно много людей. Взяв выглядевшую как-то странно творожную запеканку и стакан явно холодного кофе с молоком, Емельянов через опущенные веки зорко принялся высматривать будущую жертву. И наконец разглядел добродушного, как ему показалось, человека лет под 30, который явно скучал за столиком в одиночестве. Лицо его было простоватым, в чем-то даже наивным. Емельянов, отбросив сомнения, направился к нему.

— Вы разрешите? — Лучезарно улыбаясь, он поставил тарелку на стол. — А то людей столько — пристать просто негде!

— Да пожалуйста! — оживился человек. — Я только рад буду! Николай! — Он как-то неожиданно резко сунул руку.

— Константин, — Емельянов протянул руку в ответ.

Буквально через пару минут разговора выяснилось, что Николай работал водителем в какой-то съемочной группе и в киномире чувствовал себя неуверенно: хорошенькие актрисы и персоны из мира кино брезговали им и не обращали на него внимания. Так что, по словам шофера Николая, оставался он работать в таком неприятном месте только потому, что платили здесь хорошо.

Константин стал нести какую-то чушь — о том, что сам с завода, который производит съемочную технику, приехал на переговоры с режиссером, а того нет, и теперь он расстроен, не знает, как быть, за что жить и сколько того ждать. Про себя Емельянов отметил: он подобрал правильный ключ к собеседнику, потому что тот очень обрадовался, что новый знакомый не из киномира, и проникся к нему еще большим доверием и симпатией.

Как выяснилось, киномир Николай и правда не любил. Об этом он сразу поведал Емельянову, а потом принялся изливать ему свою душу. Начал с наглых высокомерных актрис и режиссеров, а потом вдруг сам себя перебил:

— А недавно тут такой сумасшедший дом был! Думал, что всех либо разгонят к чертовой матери, либо посадят.

— Что так? — мгновенно насторожился Константин.

Николай нагнулся, заговорщицки понизил голос и произнес фразу, от которой у Емельянова заледенела спина:

— Мужик один, Васька, монтажер… Горло бритвой себе перерезал, а затем в окно выбросился… Представь…

— Что? — задохнулся Емельянов. — Это как такое?

— А вот так! Никто до сих пор толком ничего не знает. День был самый обычный, как вот сейчас. А потом вдруг увидели этого Ваську в окне…

— В каком окне? — Константин затаил дыхание.

— То-то и оно! — Николай явно пользовался моментом. — Окно это к нему вообще никакого отношения не имело! Кабинет редактора это был! Ну, сценарного редактора, который сценариями занимается. Васька с ним по работе вообще связан не был, даже не контактировал. А потом, понимаешь, вдруг как-то появился у него в кабинете, понес какую-то пургу…

— Какую пургу? — Емельянов подался вперед.

— А хрен его знает! Редактор и не запомнил ничего. Васька вдруг вскочил на подоконник, окно распахнул и бритву из кармана достал! Посмотрел на редактора страшными глазами, а потом хрясь себя по горлу и кинулся вниз… Пока до земли долетел, уже умер. Говорили, что в сонную артерию попал. Кровищи было… — Похоже, водитель и дальше рассказывал бы, но Емельянов молчал. Спустя минут пять он заговорил:

— Но почему, зачем он это сделал? — опер уставился на шофера непонимающе. Похоже, и взгляд его, и вопрос побудили того рассказывать дальше.

— Кто ж знает? — развел руками. — Вот он, мир кино! Все там чокнутые. Да еще и их вечеринки с наркотиками. Гуляют, пьют как проклятые, ночами не спят, а на рассвете съемки. Вот мозгами и едут. Все конченые.

— Этот Васька на вечеринках тоже бывал? — наступал Емельянов.

— Ты шо, он же низший персонал, — замялся Николай. — Это я так, к слову. Говорили, что он пил много, вот и началась белая горячка. А в тот день он вроде из запоя вышел, и вдруг кто-то ему налил. Вот он мозгами и поехал.

— А бритву он где взял?

— Ну, с собой принес, наверное, — Николай неуверенно пожал плечами.

— Ну да, жизнь у вас тут! Милиция была? Кого-то арестовали? — продолжал Емельянов.

— Была, — кивнул шофер. — Милиция была. Да кого тут арестуешь? Совсем паршивая история, но он же сам все это сделал. И люди видели. Так что некого тут арестовывать.

— Ну не знаю, а может, он сценарий хотел написать, а этот редактор забраковал его, сказал какую-то гадость? — продолжал допытываться Емельянов, чувствуя, что выиграл какой-то невероятно ценный приз, только вот пока не понимал, какой.

— Васька-то? — Шофер расхохотался. — Сценарий? Да он полуграмотный был, ни одной книжки в жизни не прочитал, дурак полный! Куда ему там сценарии писать? Нет, белая горячка, точно. По-другому и не объяснить.

— Слушай, а давай по пиву? — Емельянов сделал вид, что эта идея только пришла ему в голову. — Где тут есть хорошее пиво? А то мне все равно время надо убить.

— Это идея! — оживился шофер. — Есть тут одно место недалеко…

Через полчаса они сидели в подвальчике напротив главного входа и потягивали тепловатую вонючую, с точки зрения Емельянова, жидкость. Однако шофер глотал это пойло с огромным удовольствием. И вел себя так, словно с Константином они уже закадычные друзья. А тому это и надо было…

После нескольких кружек пива — Емельянов только делал вид, что пьет, а на самом деле лишь пригубливал — он доверительно понизил голос и спросил:

— Слушай, я у вас здесь всего несколько дней, но мне уже рассказали. Есть у вас тут такая Аля, которая шмотками торгует? Знаешь ее?

— Как не знать? Да ты что, брат! — полупьяный шофер хлопнул его по плечу. — Аля! Кто ж ее не знает! Шмотки у нее первый сорт. Да и сама она…

— Что она? — Емельянов приготовился слушать.

— Красотка! Ты просто себе не представляешь, пальчики оближешь! Да все эти актрисы ей и в подметки не годятся! Она — самая красивая баба на киностудии! Все на нее западают — режиссеры, артисты. Знаешь, сколько раз ей предлагали сниматься в кино?

— И что, снималась?

— В том-то и дело, что нет. Говорит, ерунда это. Пустое. Мне, говорит, деньги нужны, чтобы каждый день у меня в кармане были. Шмотки мне деньги и принесут. А все остальное ерунда, и ко мне, мол, не лезьте. Хотите чего — за деньги. Только за деньги.

— Интересно, — задумался вслух Емельянов, — а с монтажером Василием она была знакома?

— А чего ей с ним делать? Эта Аля птица явно не его полета. Только в последнее время и на нее проруха нашла.

— В смысле? — насторожился Емельянов.

— В коромысле! Влюбилась в новенького режиссера наша Аля. А он странный такой. Сергей Аджанов его звали. Красивый… как черт. Но он в упор Алю не замечал. А та все страдала, все за ним бегала. Ну а потом он исчез.

— Как это — исчез? — не понял Константин.

— Ну как? Так. Исчез. С концами. Может, сбежал от нее? Говорили, что он уехал куда-то. В общем, никто не знает, где он, что он. Так что теперь наша Аля в расстроенных чувствах… Во как… — закончил свою речь шофер Николай.