Емельянов не мог и представить себе, что у Али может быть такой голос. Он не видел ее лица, но не сомневался, что сейчас она похожа на ужасную старуху в приступе невыносимого, жестокого горя… Когда плачут, рыдают, нелепо раскрыв рот, и даже не думают о том, как это выглядит со стороны. Так бывает в моменты настолько страшного отчаяния, что все остальное, по сравнению с этим горем, меркнет и теряет смысл.

Аля плакала. Вместо слов из ее горла доносились лишь рыдания. И это жуткое ощущение трагедии, исходящей от нее, сбило Константина с толку, он не смог сдержать себя и заорал, изо всех сил заорал в трубку:

— Говори, дура! Что произошло? Не глотай слова! Говори!..

Было около полуночи, когда смертельно уставший после 18-часового допроса вора-домушника, бывшего в полной несознанке, Емельянов вернулся домой. И, едва отворив дверь, услышал, как разрывается телефон. Судя по тому, какими испуганными глазами глядели на него коты, он звонил все время.

Подняв трубку, Емельянов услышал женские рыдания. А потом с сожалением и раздражением вспомнил, что дал свой телефон Але. По глупости, конечно. И вот теперь она позвонила ему.

— Беда… С ним произошла беда, — рыдала Аля в трубку, — я чувствовала это!..

— Говори толком! — рассердился Константин, не выносивший женских истерик. Однако в глубине души он сразу почувствовал, что это не совсем обычная истерика.

— Я получила записку… от него, — Аля перешла на шепот.

— От Аджанова? — задохнулся от удивления Емельянов.

— От него… Ты мне очень нужен. Приходи!

— Как ты получила записку? — не понимал Константин. — Как это произошло?

— Приходи… — снова зарыдала она.

Емельянов в сердцах бросил трубку. Он прекрасно знал, что Аджанов находится в психдоме, в спецлечебнице. Каким образом он умудрился передать Але записку, если правила там свирепей, чем в тюрьме?

Но надо было идти. Покормив котов, Емельянов быстро переоделся и пошел на Пушкинскую.

Аля выглядела страшно. Как он и предполагал, помертвевшее лицо ее напоминало безжизненную маску. Она испытывала настоящее горе, и как выглядит, ей было все равно. С горечью Емельянов подумал, что она действительно любит Аджанова — гомосексуалиста, находящегося в специализированной психиатрической больнице. Какой жестокий парадокс…

— Вот… — Аля протянула ему листок из блокнота. Обычный блокнот, такой может быть у кого угодно. Простым карандашом на нем от руки было написано: «Прости за все. Гранатового дома не существует».

Емельянов нахмурился:

— Ты знаешь, о чем он пишет?

— Он со мною прощается. Это прощание, — Аля зарыдала снова.

— Это его почерк?

— Да, его. Я видела, как он от руки писал свой сценарий.

— Где конверт?

— Конверта не было, — закрутила она головой.

— Как ты получила записку?

— Это не важно… Мне передал ее один друг…

«Друг, имеющий доступ в СПБ?» — едва не ляпнул Емельянов, но вовремя прикусил язык. Он понял. Записку ей передал Печерский.

— Отдай мне ее, — попросил Константин. — Я попытаюсь выяснить. У меня есть связи.

— Но ты вернешь мне ее? Вернешь?

Вместо ответа Емельянов сунул записку в карман. Он был крайне озадачен, его тревожили самые плохие предчувствия. Вся эта жуткая история нравилась ему все меньше и меньше.

— Не уходи, — Аля подняла на него глаза, — пожалуйста… Я не могу сейчас остаться одна. Пожалуйста!

У Константина защемило сердце. Вместо ответа он молча обнял ее, привлек к себе, чувствуя, как ему в шею по-щенячьи доверчиво уткнулось залитое слезами лицо.

Следующим утром, непривычно рано для самого себя, около девяти, Емельянов сидел в своем кабинете и задумчиво вертел в руках записку. Он рассматривал ее со всех сторон. Достав из ящика мощную лупу и включив настольную лампу, принялся изучать каждую вмятинку на бумаге, каждый завиток карандаша.

Внезапно кое-что показалось ему странным. На оборотной стороне записки он увидел какой-то непонятный след. Емельянов прикрепил записку на абажур горящей настольной лампы, еще раз вооружился лупой…

Сомнений не было: на обратной стороне, виднелся след от круга. Как будто что-то придавило бумагу.

Мысленно Константин очертил этот круг и вдруг онемел… Это была ведомственная печать, самая настоящая ведомственная печать, которую часто использовали для оформления различных важных документов — и в уголовном розыске, и в судах, и в КГБ.

Емельянов похолодел. След от печати означал, что записку вынули из уже существующего дела, открытого в органах госбезопасности. А это значило, что теперь под ударом находится и сам он.

Внезапно зазвонил телефон. Это был информатор, он назначил срочную встречу. Чтобы добраться до места, нужно было выходить немедленно. В этом информаторе опер был заинтересован.

Отворилась дверь кабинета. На пороге возник Влад Каров.

— Привет, дружище! — с порога засиял он. — Что-то давно тебя не было видно! Как насчет выпить вечером?

— Не могу, дела. — нахмурился Емельянов.

— Жаль. А я уже соскучился. Есть много что рассказать. Ну, да ладно. Можно я от тебя позвоню? У меня телефон барахлит что-то!

— Да звони сколько угодно! — пожал плечами Константин. — Я все равно уже ухожу.

— Дела? — прищурился Каров.

— Дела у прокурора, а у меня так, делишки, — парировал Емельянов.

Затем открыл сейф, положил записку туда. Когда он был в дверях, Каров уже сидел за его столом, держа в руках телефонную трубку.

Информатор ждал Емельянова на углу Пироговской и Свердлова и заметно нервничал. Был это щупленький, худенький вор. Внешне он больше походил на студента или преподавателя — отутюженный костюмчик, портфель, очки. Ни дать ни взять интеллигентный молодой человек, попавший в сложные жизненные обстоятельства.

Однако Емельянов знал, что внешность — самое обманчивое, что может быть. «Интеллигентный молодой человек» был вором на доверии, трижды судимым, с авторитетом в воровском мире. И он был очень умен.

Он стучал Емельянову для того, чтобы устранять со своего пути конкурентов. У него были свои собственные интересы для сотрудничества с милицией. И его информации всегда были очень точными, верными и важными. Благодаря им Константин раскрыл уже множество дел.

И вот теперь информатор выпалил с ходу:

— Заезжий гастролер тачку ворованную на Пролетарском бульваре толкает. Рядом с киностудией.

— Рядом с киностудией? — опешил Емельянов.

— Обнаглел совсем… — Вор выругался сквозь зубы.

— Откуда взялся? — нахмурился опер.

— Вроде из Москвы. И кликуха, погоняло у него вконец дурацкое — Солнце. В общем, надо его из города погнать.

— Зачем? — усмехнулся Емельянов, прекрасно понимающий игру информатора.

— Пацаны хотели его на ножи поставить, — мрачно прокомментировал тот, словно не слыша вопроса, хотя на самом деле прекрасно он все слышал, — но головняк будет еще тот. Разборки начнутся. Оно нам надо?

— Ясно, — кивнул Константин. — Где будет, говори.

— Пляж есть дальше по Пролетарскому, санаторский. Там кабачок у моря, называется кафе «Якорь». Сегодня вечером, ровно в 8, у него забита там стрелка с лохом — клиентом.

— Почему с лохом? — не понял Емельянов.

— Потому, что клиент — подстава. Это ребята его развели, чтобы тебе сдать.

— Описывай его, — кивнул Константин.

Когда информатор начал описывать внешность гастролера, Емельянову от удовольствия вдруг захотелось захохотать! Это ж надо такое! Но он позволил себе лишь легкую, презрительную улыбку. Пусть информатор не думает, что слишком много делает для него.

Для участия в предстоящей операции Константин позвал одного опера из соседнего отдела, наиболее толкового и молчаливого из всех, и забронировал служебную машину без ведома Тищенко.

Ровно в восемь, оставив машину с опером напротив кабачка, к которому оказался вполне удобный съезд, он входил в небольшой дешевый притон, где обычно отиралась всякая шушера.

Остановился в дверях, искоса глянул на девицу за стойкой, мгновенно почуявшей милиционера, и осмотрелся в задымленном помещении.

Людей внутри было не много. Нужный ему человек, которого Емельянов узнал сразу, сидел спиной к двери, поэтому, к счастью, его не видел. За столиком он был один. Перед ним высилась большая кружка с белой пенной шапкой. На тарелке была разложена незатейливая закуска из копченой рыбы и креветок. Видно было, что человек нервничает — он постоянно поглядывал на часы.

Клиент опаздывал, и у вора, желавшего продать ворованную машину, это вызывало нервозность. Усмехнувшись, Емельянов достал свой верный пистолет «макаров», снял с предохранителя и, пряча руку за отворотом расстегнутой куртки, пошел к столику. Затем ткнул человека стволом пистолета в спину, между лопаток:

— Не двигаться. Уголовный розыск. Руки на стол.

Вздрогнув от неожиданности, мужчина вытянул руки. Емельянов быстро захлопнул на них наручники. Затем развернул к себе.

— Ну привет, старый знакомый!

Перед ним сидел… шофер Николай, мифический сотрудник киностудии с внешностью простоватого деревенского парня. Лицо его скривилось.

— Ты… — он грязно выругался сквозь зубы.

— Ну, шагай, клиент не придет. Подставили тебя, парень.

Емельянов вывел вора из кабачка под испуганными взглядами окружающих.

— Где тачка? — спросил опер, когда они вышли на улицу.

— Вон, — Солнце кивнул на старый «мерседес» синего цвета, стоящий на небольшой самодельной парковке возле кафе.

— Отлично. А ну-ка открывай, и сядем. Есть разговор не для посторонних ушей.

Несмотря на то что руки его были скованы, Солнце легко справился с автомобильным замком. Они уселись на заднем сиденье. Емельянов отобрал у вора ключи.

— Хорошо замаскировался, — усмехнулся. — И какова добыча?

— Так, по мелочи, — хмыкнул тот.

— Тачку у кого спер?

— Чтобы я сам себе срок сделал?

— Послушай, дурик. Хотел бы я тебе прилепить срок, разговор наш с тобой был бы в другом месте. Но ты мне нахрен здесь, в моем городе, не нужен. Поэтому говори, как есть. И помни: со мной шутки плохи. Я и в колено выстрелить могу. При попытки к бегству. Так у кого?

— У режиссера одного, — вор отвел глаза.

— Ты знаешь, почему тебя сейчас подставили? Потому, что ты залез на чужую территорию, и все такое. Понимаешь, почему тебя со всеми потрохами сдали?

— Нет, — и в голосе вора, и во всей фигуре появилось плохо скрываемое напряжение.

— Чтобы сделать из тебя суку, стукача!

Николай выругался. Емельянов усмехнулся:

— Вот мы сейчас с тобой поедем в отдел, оформлю я твое задержание, и знаешь, кто навестит тебя в камере на следующий день?

— Нахрена ты мне все это говоришь? — разнервничался тот. — Вези, куда хочешь.

— Значит, могу везти?

— Что тебе надо? Что хочешь взамен? — В глазах вора появился интерес.

— Сделку, — веско ответил опер.

— Смотря какую, — хмыкнул тот.

— Отлично, едем в отдел!

— Нет, подожди, — вор заерзал на сиденье, — ты скажи, чего хочешь… Может, все полюбовно решим.

— Ничего я с тобой, сукой, решать полюбовно не буду, — сказал Емельянов, — а сделаешь ты все так, как мне надо. И если идешь ты на мою сделку, то выполнишь все так, как я скажу тебе, в точности. И кочевряжиться не будешь. А нет — я везу тебя в отдел, где тебя опустят по всем статьям. Ты меня хорошо понял?

— Ну… — Солнце отвел глаза в сторону и вздохнул. — Говори.

— Нет, ты все хорошо продумай. У тебя есть выбор. И заметь, ты сам влез в это дерьмо, никто тебя не толкал. Ты жирный кусок захотел ухватить. Портовый город. Всякую шушеру, такую, как ты, несет к морю. Хлеб с маслом и с красной икрой! Да только попал ты как кур в ощип. Тут с одной стороны свои воры, которые тебя на ножи поставят, а с другой — КГБ, которое наложит на тебя свою чугунную лапу, и будешь ты, как шестерка, под их дудку на своих задних лапках плясать. Так что хорошо думай. Сейчас придется сделать выбор.

Вор задумался. Прошло несколько минут. Константин не торопил его — не в его интересах было торопить.

— Говори, — наконец кивнул Николай. — Все сделаю.

— Хорошо, — ответил Емельянов. — Если не соскочишь — я все тебе объяснил. Значит, теперь ты делаешь следующее. Сейчас мы вывезем тебя из Одессы. Отвезем в Паланку. Там быстро пройдешь переход через Днестр и свалишь в соседнюю республику Молдавию, с тем, чтобы больше никогда не показываться в Одессе. Из Молдавии вали куда хочешь, но чтоб здесь и духу твоего не было! Понял?

— Понял, — с облегчением выдохнул вор. — Ну, это куда ни шло… Вещи можно взять?

— Нет, — с нажимом ответил Емельянов. — Документы фальшивые у тебя с собой есть, в этом я не сомневаюсь. Да и деньги, судя по всему, тоже. Вещи новые наворуешь. И если денег нет — деньги тоже. Да, и тачку эту прямо здесь оставишь. Ты меня понял?

— Понял, — даже с радостью кивнул вор.

— Убирайся из моего города! — сказал Константин, думая про себя: «Подавись, сука Тищенко, вместе со своим Печерским». Выпускал вора он им на зло.

Они пересели в служебную машину.

— Поехали, отец, куда скажу, — обратился Емельянов к шоферу, — заправимся по дороге.

Больше никто не проронил ни единого слова. Солнце сидел на заднем сиденье, рядом с Емельяновым. Вел он себя спокойно, все время молчал, смотрел в окно.

Выехали из Одессы. Ехали долго. Наконец прибыли в Паланку, где черной лентой в темноте виднелся Днестр.

— Переход на другой берег там, — сказал Емельянов, когда они вышли из машины, — и помни, о чем я тебя предупредил. Если нарушишь наш уговор, я тебя найду. А теперь — убирайся.

Он снял наручники. Вора не пришлось уговаривать дважды. Мгновение — и он скрылся в темноте.

— А знаешь что, отец? — сказал Емельянов, возвращаясь в машину. — Есть здесь у дороги хороший ресторан? Было бы здорово устроить поздний ужин или ранний завтрак!

— Найдем, — оживился шофер.

Что касается Константина, то глаза его сверкали. Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо, как сейчас.

На следующий день Емельянов появился на службе только к обеду. После ночного путешествия никак не мог заставить себя рано встать. И прямо на входе, отмечая его пропуск, дежурный сказал, что срочно нужно подняться к Тищенко. Константин зашел в кабинет начальства.

— Емельянов, ты отстранен от всех дел до проведения служебного расследования, — с ходу заявил Тищенко.

— Причина? — улыбнулся опер.

— Сокрытие и незаконное изъятие улик в деле государственной важности, — пафосно прокомментировал начальник.

— Да ты шо! — открыто засмеялся Емельянов. — Скажи, а чем ты эту свою шавку, Карова, так заинтересовал? Ведь это он принес записку, так? Спер из сейфа в моем кабинете.

— Записка фигурирует в деле о преступлениях против государственной безопасности, — уже менее уверенно заявил Тищенко, — а ты выкрал ее из дела. Ну… Незаконно изъял. Теперь будет проводиться служебное расследование.

— Я понял, — кивнул Константин. — Ты метишь на высокий пост в КГБ и пообещал Владу Карову, что возьмешь его с собой. А этот сукин сын на все готов ради теплого местечка. Даже предать друга. Сволочь ты конченая и последняя шестерка, Тищенко.

— Да как ты смеешь!.. — закипел тот.

— Проводи что хочешь, клоун! А потом я свое расследование проведу. И отнесу в КГБ его результаты. Даже девочек отведу из Аркадии. Так что проводи.

Тищенко затрясся. Емельянов понял, что никакого расследования не будет. Но ему было так противно, словно он упал в выгребную яму и вывалялся в ней со всех сторон.

Это было почти нормальной советской практикой — ради теплого местечка предать друга. Совершить подлость, подставить, написать донос. Так получали награды и звания, так делали блестящие карьеры. Так росли по карьерной лестнице в партийных органах и получали огромные служебные квартиры в Москве.

Это было системой, в которой именно так и получались материальные и должностные блага. Предать, обмануть, украсть… Но Емельянов всегда был вне этой системы. Он был чужим в этом отвратительном мире лицемерия и подлости. А потому его реально тошнило, словно он наелся ядовитых грибов.

Емельянов вышел на улицу, даже не заходя в свой кабинет, и направился к ближайшему телефону-автомату. Он шел быстро, на ходу вдыхая свежий, чуть терпкий воздух.

— Я хочу встретиться с твоим шефом, Печерским, — сказал он, впервые в жизни позвонив своему другу Стеклову на рабочий телефон.

— Костя, что произошло? — испугался Андрей. — Ты в порядке?

— Я — да. Пока. В относительном. Я тут подумал кое о чем… Это моя догадка, у меня нет доказательств. Так что Розе ты ничего не говори. Но сам проверь. Ее брат, писатель… Я думаю, ты не можешь его найти потому, что он находится в сумасшедшем доме. В специализированной психиатрической больнице…