Никогда еще не было такого ералаша в нашем муравей­нике!

353

А. П. Чехов приехал наконец и посещал наши репети­ции до конца ⁹. Однако оттого ли, что он нашел, что поздно или невозможно что-либо поправить или по другим причи­нам, но только никаких указаний он не делал, репетиции оставались каким-то никчемным делом, настроение все падало, и только Комиссаржевская все более и более стано-

12 Заказ № 90вилась совершенной в роли Нины да Абаринова не потеря­ла куража и, думая, что нашла ключ к «новым тонам», убежденно советовала многим:

Главное — надо говорить уныло!

И, репетируя вовсю, со слезой в голосе говорила Треп- леву:

Ну, вот, теперь вы стали известным писателем...

А воспитанная на «старых тонах» бенефициантка недо­умевала:

Ведь это хорошо, что он стал известным писате- л е м , — шептала она мне, — так почему же Тоша (Абарино- ва) говорит это, точно сообщает ему о болезни любимой тетеньки?!

Остается еще сказать несколько слов о самом бенефисе.

Перед поднятием занавеса за кулисами поползли не­известно откуда взявшиеся слухи, что «молодежь» ошикает пьесу. Тогда все толковали, что Антон Павлович не угожда­ет ей своей аполитичностью и дружбой с Сувориным. На настроение большинства артистов этот вздорный, быть может, слух тоже оказал известное давление: что-де можно поделать, когда пьеса заранее обречена на гибель?

Под такими впечатлениями началась «Чайка».

Как была воспринята пьеса по ту сторону рампы, писалось уже много раз очевидцами этого зрелища. До­бавляю от себя, что ни одна, кажется, пьеса так мучительно плохо не исполнялась на сцене Александринского театра и никогда не случалось нам слышать не только шиканья, но именно такого дружного шиканья на попытки аплодисмен­тов и криков «всех» или «автора» ¹⁰ Исполнители погрузи­лись во тьму провала. Но всеми было признано, что над ним ярким светом осталась сиять Комиссаржевская, а когда она выходила раскланиваться перед публикой одна, ее прини­мали восторженно. И если зрители, пришедшие на бенефис комической артистки вдоволь посмеяться, заодно хохотали над жестом Комиссаржевской с «коленкоровой простыней» (как выразился по этому поводу один из мемуаристов), то в этом артистка неповинна, общее же исполнение «Чайки» не могло способствовать тому, чтобы заставить эту празд­ную публику радикально изменить настроение.

Не помню, во время которого акта я зашла в уборную бенефициантки, и застала ее вдвоем с Чеховым. Она не то виновато, не то с состраданием смотрела на него своими выпуклыми глазами и даже ручками не вертела. Антон Павлович сидел, чуть склонив голову, прядка волос сползла ему на лоб, пенсне криво держалось на переносье... Они молчали. Я тоже молча стала около них. Так прошло не­сколько секунд. Вдруг Чехов сорвался с места и быстро вышел.

Он уехал не только из театра, но и из Петербурга ¹¹.

На втором спектакле произошла волшебная перемена: пьесу прекрасно принимали, раздавались многочисленные крики — «автора», вызывали «всех». О восторгах по адре­су Комиссаржевской и говорить нечего ¹². Но в общем играли мы «Чайку», конечно, не лучше и во второй раз.

Париж 1926

А. И. ЯКОВЛЕВ

У ЧЕХОВА В МЕЛИХОВЕ

Во вторник на Святой 1897 года, ясным апрельским утром, мы собрались в гости к А. П. Чехову и взяли на Курском вокзале билеты до Лопасни ¹.

Прошел слух, что Чехов болен и лежит в клинике. Я пошел на Девичье поле справиться в клиниках и узнал, что к Пасхе он выписался и уехал к себе в Лопасню.

Чехова как человека тогда знали мало, и мы, студенты первого курса, его горячие поклонники, воображали себе его одиноким доктором земской больницы, пишущим свои рассказы в свободные от службы часы.

Далеко за полдень поезд наш остановился у Лопасни. Напрасно спрашивали мы мужиков-извозчиков, толпив­шихся около заднего крыльца станции, где здесь больница и где живет доктор Чехов. Никакой больницы близко не было. Где же Чехов?

На помощь нам явился вышедший с вокзала с сумкой через плечо кучер:

Вы к Антону Павловичу? Пожалуйте, я вас довезу.

А где же живет Антон Павлович?

Недалече, верст двенадцать, больше не будет.

Двенадцать?! Как быть? Ехать — значит попасть к Антону Павловичу под вечер. Поедем! К ночи вернемся в Лопасню.

Мы наняли тарантас и вслед за чеховским почтальоном потянулись рысью чрез желтые глинистые бугры и овраж­ки, поросшие березняком и осиной.

Ехали долго. Когда в сумерках показались деревья усадьбы и ворота длинной изгороди из жердей, на небе успел уже прорезаться молодой месяц. Дул сильный ветер, закат густо покраснел, и стало холодно.

Подъехав к усадьбе, мы поняли, что Антон Павлович живет не в больнице, а в усадьбе, и не один, как нам показа­лось.

Как вторгнуться в это время в чужую семью? Почтальон исчез в глубине сеней с разноцветными стеклами в боковых окнах. На крыльце показалась темная фигура:

Милости просим!

Мы вошли. Нас ввели в столовую. В комнате находилось много народа. Там были отец Антона Павловича, его мать, сестра, братья, гости. Кто-то только что перед нами при­ехал со станции; ² шел оживленный разговор. Нас сейчас же усадили за стол, заставили пробовать пасху, куличи, до­машнюю наливку.

Около нас села девушка с ласковыми глазами, похожи­ми на глаза Антона Павловича, — Мария Павловна.

Она объяснила нам, что Антоша после заката уходит к себе, — она показала закрытую дверь. Сидеть долго ему вредно.

Для вас Антоша, может быть, сделает исключение. Вы — приезжие.

Мария Павловна исчезла в кабинете Антона Павло­вича.

Антоша просит вас остаться до завтра, а сегодняш­ний вечер проведете с нами.

Из столовой перешли на балкон. Ветер продолжал дуть, на небе проступили яркие звезды. Лиц в темноте не было видно. Говорили о многом, больше всего с волнением и неж­ностью об Антоне Павловиче.

А ведь как бы не было дождя. Давеча мальчишки убили ужа, и Антоша предсказывал.

Антон Павлович? — изумился мой спутник.

А вы думаете, Антоша не говорит глупостей? Еще какие! — любовно сказала Мария Павловна.

Спать нас повели в садовый павильон.

Проснувшись часов в шесть, я не понял сразу, где я. Когда я вспомнил, как мы вчера, незваные и непроше­ные, нечаянно забрались в дом к Чехову, меня охватило чувство стыда. Я оделся и сел на постели в самом мрачном раздумье.

Дверь в переднюю павильона открылась, послышались шаги. В комнату вошел высокий человек в ватном пальто и мягкой шляпе. Увидев меня уже одетым, он подошел ко мне, подал широкую руку и заговорил со мной так, точно мы виделись только вчера и были давно знакомы.

Я ожидал увидеть Антона Павловича слабым, медли­тельным, скучающим, а увидал его бодрым, энергичным, с твердой и быстрой походкой, спокойным, уверенным голосом и улыбкой на губах.

Если вы ничего против не имеете, пойдемте, господа, в сад.

Мы вышли на правильные аллеи молодого яблоневого сада. За деревьями, вправо от дома, курился маленький прудок, за прудком была деревня. Кругом — все тот же суглинок, овражки, перелески, луговины — пейзаж Леви­тана.

Кто-то из нас заметил это.

Да, д а , — сказал Антон Павлович, — а вы знаете его? Какой это сильный, могучий талант.

Читали вы, Антон Павлович, недавнее письмо Л. Н. Толстого к либералам ³ и какого вы мнения о наших студенческих волнениях?

Университетские движения, по-моему, — сказал Ан­тон Павлович, — вредны, вредны тем, что оттягивают и гу­бят много сил понапрасну. Каждое такое волнение сокра­щает силы интеллигенции. Этих сил так мало, обходятся они так дорого, столько их пропадает и без всяких уни­верситетских волнений, что незачем заботиться об увеличе­нии числа жертв, уносимых жизнью. Надо работать и рабо­тать, — с оттенком горечи заговорил А. П. — Дела много, бесконечно много. Надо бороться с темными силами здесь, на месте, бороться с нуждой, невежеством и теми, для кого невежество выгодно... ⁴

Разговор перешел на литературную работу. Мой спут­ник ⁵ был немного причастен к ней и стал жаловаться на те трудности, с которыми приходится встречаться в поисках труда.

Чехов улыбнулся улыбкой спокойной и ласковой, улыб­кой старшего брата на детскую жалобу.

А вы пробуйте, — сказал о н , — носите в разные ре­дакции, посещайте ученые общества, составляйте отчеты о заседаниях. Я начинал так. Важна привычка к работе, знакомство с техникой дела. Постепенно войдете в круг этой профессии, перезнакомитесь с людьми, завяжете отно­шения. Хорошо было бы основать студенческую газету, в которой участвовало бы побольше молодежи. Пусть полу­чают по две копейки со строчки — что за беда! Зато сколь­ких может увлечь этот труд.

Антон Павлович, можно вам задать один вопрос... Есть что-нибудь реальное в фабуле «Рассказа неизвестного человека»?

Антон Павлович засмеялся.

Да, кое-что, кажется, есть. Только я не совсем твердо помню содержание этого давнишнего рассказа.

А профессор в «Скучной истории» — это Бабухин?

Нет, это лицо собирательное, хотя много взято с Бабухина.

Чехов засмеялся своим милым смехом и спросил, знаем ли мы А., издателя или редактора одного теперь прекра­тившегося толстого журнала.

Как его провели! — смеялся он недавней истории с посмертным стихотворением Кольцова, присланным в этот журнал и помещенным в нем в качестве любопытной находки. Стихотворение было поддельное, и акростих пер­вых букв каждой строки составлял фамилию издателя и не особенно лестный эпитет к ней ⁶.

Антон Павлович, вы встречались с Л. Н. Толстым?

Как же, встречался, когда я лежал в клиниках, он был у меня. А раньше я был у него в Ясной Поляне ⁷.

Антон Павлович рассказал нам свое посещение Толсто­го и вспомнил, как Л. Н. тотчас же по их приезде (Чехов был не один, дело было ранним утром) повел их купаться, и первый разговор у них происходил по горло в воде.

Мы сидели на лавочке в конце аллеи. Солнце поднялось и стало греть. Около нас на песке с сосредоточенным видом вертелись две маленькие таксы Антона Павловича — Бром и Хина. Позвали в столовую к чаю. На этот раз в столовой были мы втроем да только что вставшая Мария Павловна. Антон Павлович продолжал разговор о студенческой га­зете.

А. П., как вы пишете? Так же по многу раз перепи­сываете, как Толстой, или нет?

А. П. улыбнулся.

Обыкновенно пишу начерно и переписываю набело один раз. Но я подолгу готовлю и обдумываю каждый рассказ, стараюсь представить себе все подробности зара­нее. Прямо, с действительности, кажется, не списываю, но иногда невольно выходит так, что можно угадать пейзаж или местность, нечаянно описанные...

Чтобы поспеть на утренний поезд, надо было ехать. Мы стали собираться и хотели пойти искать лошадей на де­ревне, но А. П. настоял, чтобы ехали мы на его лошади.

Кучер вас довезет до усадьбы нашего «свирепого» соседа С. Я вам дам записку, и С. даст вам лошадь. На ней вы доедете до Лопасни ⁸.

Пока запрягали, А. П. позвал нас к себе в кабинет. Это была узкая продолговатая комната с низкими окнами, очень просто обставленная и аккуратно прибранная. На письменном столе, поставленном поодаль от стен, лежал французский медицинский журнал. Из окна позади стола виднелся за деревьями прудок. На стене висел странный рисунок «Волшебный театр», похожий на иллюстрацию к Эдгару По. Одинокие руины и кругом лес, тускло освеща­емый сквозь тучи луной.

А. П. подвел нас к низенькому шкафу, достал с полки кучку лежавших на ней томиков своих сочинений суворин- ского издания и предложил нам выбрать, кому что понра­вится. Мой спутник потянулся к «Хмурым людям», а я — к «Палате № 6» ⁹

А. П. надел пенсне и сел к столу. Лицо его сделалось внимательным, таким, каким он снят на портретах по­следнего времени. Он спросил наши имена и своим мелким, кругловатым почерком надписал обе книжки, пометил время и место: 97, 16/IV, Мелихово.

Подали лошадь, надо было ехать. А. П. вышел с нами на крыльцо.

А. П., может быть, в Москве, по пути, завернете и к нам?

А где вы живете?

А. П. записал наши адреса в книжечку.

Спасибо. Непременно.

В соседней усадьбе нас приняли очень ласково, и «сви­репый» сосед дал нам лошадь, запряженную в беговые дрожки.

Антона Павловича я больше не встречал.

M. M. КОВАЛЕВСКИЙ

ОБ A. П. ЧЕХОВЕ

Меня познакомил с А. П. Чеховым старый приятель, редактор «Русских ведомостей» В. М. Соболевский. Я жил в это время в окрестностях Ниццы, в деревне Болье. Чехову порекомендовали южный климат. Пробыв некоторое время в Биаррице ¹, он вместе с Соболевским переехал в более теплую Ниццу и устроился здесь на зиму в русском пансио­не, в котором ранее его живал Салтыков-Щедрин. Чехов показался мне малоразговорчивым и мрачным. Лед между нами не сразу растаял. Но на расстоянии нескольких не­дель мы сделались уже приятелями ². Я не раз приезжал пообедать с ним в пансионе в обществе жившего там же известного зоолога Коротнева, устроителя биологической станции в Вилла-Франке и профессора Киевского уни­верситета. Оба они также нередко приезжали ко мне или вместе со мною предпринимали поездки по окрестностям. Чехов посетил Ниццу несколько зим подряд ³. Когда здо­ровье его поправлялось, он не прочь был съездить и в Мон­те-Карло, и в Марсель, и на Итальянскую Ривьеру. В этих поездках его неоднократно сопровождал как Коротнев, так и я. Коротнев, прежде чем стать зоологом, окончил курс на медицинском факультете в Москве. Чехов также получил медицинское образование и, живя в подмосковной деревне, не отказывал крестьянам, разумеется даром, в врачебной помощи.

Любовь к медицине и естествознанию невольно сблизи­ла киевского профессора с русским писателем. Но была и другая черта соприкосновения у обоих. Любовь к живопи­си, к русскому ландшафту, в частности к пейзажам Левита­на. Коротнев в течение ряда лет составлял себе маленькую коллекцию картин, преимущественно русских и некоторых заграничных художников.