...Зачем я в Ялте? Зачем здесь так ужасно скучно? Идет снег, метель, в окна дует, от печки идет жар, писать не хочется вовсе, и я ничего не пишу»

Я лежала на полу перед развернутой книгой перепле­тенной газеты размером во весь лист и, макая руку в та­релку с водой, чтобы несколько смыть с нее вековую пыль, перелистывала каждый номер, читая подписи под фельето­нами.

Так как Антон Павлович не помнил ни года напечата- ния, ни заглавия своего первого рассказа в этой газете, мне пришлось начать с самых отдаленных времен. Изредка попадались рассказы, подписанные одной буквой «Ч», и тогда я читала их, чтобы угадать, не принадлежали ли они перу Антона Павловича.

Я спросила Антона Павловича:

«Подписывались ли вы когда-нибудь одной буквой?»

Он ответил: «Не помню, матушка».

Сергей Николаевич тоже не знал.

Но рассказы «Ч» были до такой степени плохи, что я решила не обращать на них больше внимания. Таким образом я пролистала года два без всякой пользы.

Начихалась я отчаянно. Каждая страница поднимала облако пыли.

Итак, лежала я на полу и листала, а из головы не выходило письмо Чехова.

Ведь это были горькие жалобы. А Антон Павлович не легко жаловался и тосковал. Значит же, круто, тяжело ему пришлось.

Постепенно вспоминалась фраза из «О любви».

«Я был несчастлив... »

Неужели я никогда, никогда не принесу ему ничего, кроме огорчений?

193

Я собралась с духом и решила поговорить с Мишей. Было это вечером, в его кабинете. Он искал в ящике своего письменного стола какую-то коробочку, в которой должна была находиться сломанная запонка. Ее надо было отдать

7 Заказ № 90починить. Коробочка не находилась, и он сердился. Я стоя­ла у окна, где было почти темно.

Ты тут рылась?

Я не открывала этого ящика.

Рассказывай! У меня нет уголка в доме, где бы я мог...

Он не докончил фразы, потому что коробочка оказалась у него под рукой. Он стал разглядывать запонку.

Вот что, Миша, — начала я, — мне надо с тобой поговорить.

Я упомянула о болезни Чехова и его одиночестве и тоске.

Помнишь, ты жалел о том, что вытребовал меня телеграммами из Москвы, когда он лежал в клинике? Ис­правь теперь свою вину, отпусти меня на несколько дней в Ялту. Нельзя же, право, смотреть на мою дружбу с Чехо­вым с обычной точки зрения, нельзя не оказать ему больше доверия, больше уважения. Мой приезд развлечет, доставит ему маленькую радость.

Я говорила и удивлялась, что Миша меня не прерывает, а слушает молча. Я заранее была уверена, что наш разговор не пройдет гладко, а вызовет гром и молнии, но у меня были причины надеяться, что дело может повернуться в мою пользу.

Почему бы мне не поехать? — продолжала я. — Ведь я уже не молода и не легкомысленна, Антон Павлович болен...

Но тут-то и разразилась гроза.

Ах, он болен! В Ялту? К Чехову? Он болен? Ко­нечно, болен, он чахоточный. Знаем мы этих чахоточных! Ведь это первые... (Он сказал слово, которое я повторить не могу.) Да! Это свойство болезни. Ведь это вы живете в розо­вом тумане, ровно ничего не знаете, ничего не понимаете.

Ах, как трудно было выдержать спокойный, мирный тон! Кровь бросилась в голову.

Ты несправедлив, — сказала я, — и то, что ты гово­ришь, возмутительно. Я десять лет знаю Антона Павлови­ча. Знаю его хорошо. Знаю и его безукоризненное отноше­ние ко мне...

Что ты знаешь?! — кричал Миша. — Что ты можешь знать?

Тогда и я перестала владеть собой.

Когда он любил меня и ревновал, я это понимала и прощала ему его грубость, но теперь, когда он был влюб­лен в другую, когда смотрел на меня только как на соб­ственность, которую, отложив, все-таки надо было прибе­речь, — теперь я возмутилась и негодовала.

Я уеду! — в заключение нашего длинного и бурного разговора заявила я. — Ты так и знай. Уеду! Почему я не только должна терпеть, но и должна всячески содейство­вать твоему увлечению ничтожной женщиной, а ты, где и как только можешь, препятствуешь моей дружбе с самым умным, благородным и талантливым человеком?

Ты истеричка! — визгливым голосом закричал Ми­ш а . — Тебя лечить надо. И ты воображаешь, я не понимаю: ведь ты мне устроила сцену ревности, как самая пошлая баба. Уедешь, а на другой день после твоего приезда в Ялту появится заметка в газете: «Писательница Авилова прибы­ла в Ялту к Чехову». Будет публичный скандал. Я буду басней города.

А на другой день Миша был тих, любезен, предупреди­телен, но жаловался на здоровье — в сердце перебои, колотье.

Так было у отца незадолго до его смерти.

Когда он ушел на службу, моя маленькая Ниночка уселась у меня на коленях, прижалась ко мне и сказала:

Мамочка, не уезжай от нас. Нам будет очень плохо. Папа будет болен. А я буду плакать, плакать!..

Это тебя папа научил сказать?

Да, папа.

А еще что он просил сказать?

А я забыла.

Я не уехала.

Почему бы этому «армейскому офицеру» не написать хоть раз ясно и просто? Не выразить своего желания меня видеть? А если в «Шклов» уже приехал кто-нибудь, кто сумеет лучше развлечь его?

Чехов писал мне часто, но в этих письмах я уже не чувствовала призыва.

Не слышала я больше: «Я люблю вас, Надя». Все было обычно, буднично и равнодушно.

Я не поехала в «Шклов», потому что уже опять мало верила, что я там нужна.

XVII

7*

Весной мне пришлось ехать в Москву. Между прочим, я рассказала Алеше, у которого я остановилась, что Антон Павлович хочет купить для матери и сестры в Москве дом, но не знает, как за это приняться.

195

Чего же проще! — заявил Алеша, — вот мы загото­вим ему списочек домов, которые продаются и, по твоему мнению, подходящи. Укажет их нам один мой знакомый, который как раз занимается продажей и покупкой домов. Он, конечно, жулик, но меня он надувать не захочет. За это ручаюсь. Приступим?

Ты знаешь, мне ничего не поручено.

Ну, еще бы. Чехову это бы и в голову не пришло. Но раз он хочет купить и затрудняется, то надо помочь.

Мы оба весело смеялись.

Люблю покупать дома и нанимать квартиры, — заявил брат. — И никогда никто не подозревает, что я за­бавляюсь, а на самом деле не мог бы купить и курятника. Суетятся, ухаживают, смотрят в глаза... А я хожу и под­робно все оглядываю. Ах, какие это здания. Один раз я чуть не дворец покупал...

Так как мне приходилось все равно много ездить по городу с тем же комиссионером, который взялся помочь купить нужную мне мебель для дома в деревне, то заодно я смотрела и продающиеся дома, пригодные для Чехова. Я убедилась, что мой комиссионер умеет приобретать вещи за их половинную стоимость, пользуясь ему одному знако­мыми условиями, разнообразными связями, а главное, своим опытом и пониманием.

Стараюсь для вашего брата, — часто напоминал он мне.

А для Чехова постараетесь?

Это уж будьте покойны. Прямо, можно сказать, подарю ему дом. Мы тоже с понятием в людях. Убыток с другого покупателя наверстаем.

Но Антон Павлович написал мне 23 марта: «Деньги мои, как дикие птенцы, улетают от меня, и через года два придется поступить в философы» ³⁶.

А в апреле: «Если мать и сестра еще не отказались от мысли купить себе дом, то непременно побываю у А[нге- реса] на Плющихе. Если я куплю дом, то у меня оконча­тельно не останется ничего — ни произведений, ни денег. Придется поступить в податные инспекторы» ³⁷.

Так мне и не пришлось купить Антону Павловичу дом.

В Петербурге дело с перепиской приходило к благопо­лучному концу.

«Вы присылаете не бандероли, а тюки, — писал Антон Павлович. — Ведь марок пошло по крайней мере на 42 руб­ля» ³⁸.

В середине апреля он уже приехал в Москву. Я ему написала, что 1 мая буду проездом на вокзале, и он ответил:

«1-го мая я буду еще в Москве. Не приедете ли Вы ко мне с вокзала утром пить кофе? Если будете с детьми, то заберите и детей. Кофе с булками, со сливками; дам и вет­чины» ³⁹.

Но мне приехать к Чеховым было очень неудобно. От поезда до поезда было часа два или немного больше, и надо было накормить всех завтраком, выхлопотать отдельное купе. Ехать на каких-нибудь четверть часа не стоило. Так я и написала Антону Павловичу. Едва мы кончили завтра­кать, как увидали Антона Павловича, который шел, огля­дываясь по сторонам, очевидно отыскивая нас. В руках у него был пакет.

Смотрите, какие карамельки, — сказал он поздоро­вавшись. — Писательские. Как вы думаете: удостоимся ли мы когда-нибудь такой чести?

На обертке каждой карамельки были портреты: Турге­нева, Толстого, Достоевского...

Чехова еще нет? Странно! Успокойтесь: скоро бу­дет.

Антон Павлович подозвал к себе детей и взял Ниночку на колени.

А отчего она у вас похожа на классную даму? — спросил он.

Я возмутилась.

Почему — классная дама?

Но он так ласково перебирал локоны белокурых волос и заглядывал в большие серые глаза, что мое материнское самолюбие успокоилось. Ниночка припала головкой к его плечу и улыбалась.

Меня дети любят, — ответил он на мое удивление, что девочка нисколько не дичится его. — А я вот что хочу предложить вам: сегодня вечером играют «Чайку» только для меня ⁴⁰ Посторонней публики не будет. Останьтесь до завтра. Согласны?

Согласиться я никак не могла. Надо было бы везти детей, француженку и горничную в гостиницу, телеграфи­ровать сестре в деревню, телеграфировать мужу в Пе­тербург. Все было чрезвычайно сложно и трудно.

Вы никогда со мной ни в чем не согласны! — хмуро сказал Антон Павлович. — Мне очень хотелось, чтобы вы видели «Чайку» вместе со мной. Неужели нельзя это как- нибудь устроить?

Но как мы ни прикидывали, все оказывалось, что нельзя.

А у вас есть с собой теплое пальто? — вдруг спросил

Антон Павлович. — Сегодня очень холодно, хотя первое мая. Я в драповом озяб, пока сюда ехал.

И я очень жалею, что вы ехали, — сказала я. — Еще простудитесь по моей вине.

А с вашей стороны безумие ехать в одном костюме. Знаете, я сейчас напишу записку Маше, чтобы она при­везла вам свое драповое. Я сейчас же пошлю... Она ус­пеет.

Мне стоило большого труда уговорить его отказаться от этой мысли.

Так телеграфируйте мне, если простудитесь, и я приеду вас лечить. Ведь я хороший доктор. Вы, кажется, не верите, что я хороший доктор?

Приезжайте ко мне не лечить, а погостить, — попро­сила я. — На это вы согласны?

Нет! — сказал он быстро и решительно. И сейчас же перевел разговор на другое.

Пришлось вам повозиться со мной эту зиму! Неуже­ли вы читали все, что переписывали ваши писатели? Как мне вас было жалко. А дом-то вы мне покупали... — Он хмуро улыбнулся. — Не было у бабы заботы, да завела баба порося...

Пришел носильщик и объявил, что можно занимать места, взял багаж и пошел, а следом за ним побежали дети и француженка.

Антон Павлович взял мой ручной саквояж и две ко­робки конфет, которые мне привезли провожающие в Пе­тербурге. Мы тоже собрались идти, когда я заметила, что пальто его расстегнуто. Так как руки его были заняты, то я остановила его и стала застегивать пальто.

Вот как простужаются, — сказала я.

И вот как всегда, всегда напоминают, что я больной, что я уже никуда не гожусь. Неужели никогда, никогда нельзя этого забыть? Ни при каких обстоятельствах?

А я вот здорова, да насилу отговорила вас посылать за теплой одеждой Марии Павловны. Вам можно заботить­ся о том, чтобы я не простудилась, а мне нельзя?

Так зачем же мы ссоримся, матушка? — спросил Антон Павлович и улыбнулся.

Вы сегодня не в духе, — заметила я и, смеясь, прибавила: — Хотя в новых калошах.

Совсем не новые, — опять сердито возразил Антон Павлович.

Мы шли по платформе.

Вы знаете: теперь уже десять лет, как мы знако­мы, — сказал Чехов. — Да. Десять лет. Мы были молоды тогда.

А разве мы теперь стары?

Вы — нет. Я же хуже старика. Старики живут, где хотят и как хотят. Живут в свое удовольствие. Я связан болезнью во всем...

Но ведь вам лучше.

Оставьте! Вы сами знаете, чего стоит это улучшение. А знаете, — неожиданно оживляясь, прибавил он, — мне все-таки часто думается, что я могу поправиться, выздоро­веть совсем. Это возможно. Это возможно. Неужели же кончена жизнь?

Из окна купе смеялись и кивали три детских личи­ка. Опять подбежал носильщик, получил свою мзду и исчез.

Пойдемте в вагон, — предложил Антон Павлович. —

Мало того, что у вас скверный характер, вы легкомысленны и неосторожны. Ваш костюм меня возмущает. Как вы поедете ночью на лошадях?.. Сколько верст?

Ребята обрадовались нам, как будто мы давно не видались. Антон Павлович сейчас же опять взял Ниночку на колени, а мой сын протянул Антону Павловичу книгу:

Я ее купил здесь в киоске. Вы это читали?

Антон Павлович взял книгу и перелистал ее.

Я эту книгу читал, — очень серьезно сообщил он. — Это сочинение Пушкина. Это хорошая книга. Ты хорошо выбрал.

Лодя просиял.

Это стихи. Вы любите стихи, Антон Павлович?

Да, я очень люблю стихи Пушкина. Пушкин пре­красный поэт.

Чуть не забыла отдать вам ваш последний рассказ, — спохватилась я. — Почему-то он остался...

Воображаю, какая это дрянь. Вы его тоже чи­тали?

Нет, это не дрянь. Это рассказ Чехонте. Я очень люблю рассказы Чехонте. Это прекрасный писатель, — смеясь возразила я.

А сегодня вечером пойдет «Чайка». Без публики, только для меня. Ах, какие артисты. Какие артисты. А я сердит на вас, что вы не захотели остаться...

Послышался звонок, и Антон Павлович встал.

Мне вдруг вспомнилось прощание Алехина с Лугано- вич в вагоне перед самым отходом поезда: «Я обнял ее, она прижалась к моей груди... » Я почувствовала, как вдруг заколотилось сердце и будто что-то ударило в го­лову.

«Но мы прощаемся не навсегда, — старалась я внушить самой себе. — Возможно, что он даже приедет ко мне или к Сергею Николаевичу».