Одевайся! и я...

Миша наотрез отказался ехать.

Когда мы одевались в передней, он кричал нам:

Сумасшедшие! Шлендры!

Молчи, департаментская крыса! — отвечал Алеша.

Мы взяли извозчика и поехали на Владимирскую. Там

был маленький костюмерный магазин, но, увы! Он был уже заперт.

Ничего не значит, — сказал Алеша и стал стучать в дверь.

Перестань! — кричала я ему с извозчика. — Что ты делаешь! Ну, скандал: городовой идет.

И прекрасно! — нисколько не смутился брат.

Когда городовой подошел, Алеша тихо сказал ему что-

то и, мне показалось, пожал ему руку, и тогда тот сейчас же постучал сам, и, несмотря на то, что стучал он гораздо тише, дверь немедленно отворилась, и на пороге показалась хозяйка в нижней юбке и ночной кофте. Городовой сказал ей несколько слов, откозырял Алеше и даже помог мне выйти из саней.

Мы выбирали костюмы при свете одной свечи. Но и выбрать было не из чего: все было разобрано. Мне удалось только найти черное домино. По моему росту оно было немного коротко, но пришлось удовольствоваться и этим.

Через несколько минут мы подъезжали к театру.

Ты не бросай меня одну, — просила я брата, — мне будет жутко.

Зал театра показался мне каким-то кошмаром. Он был битком набит, двигаться можно было только в одном на­правлении, вместе с толпой. Я нащупала в своей сумке пару орехов (остались после игры в лото с детьми) и суну­ла их в рот, чтобы не забыться и не заговорить своим голосом, если встречу знакомых.

Не подавись! — предупредил брат и вдруг чуть не вскрикнул: — Смотри направо...

Направо стоял Чехов и, прищурившись, смотрел куда- то поверх голов вдаль.

Теперь, конечно, я свободен? — сказал Алеша и сей­час же исчез.

Я подошла к Антону Павловичу ²⁰.

Как я рада тебя видеть! — сказала я.

Ты не знаешь меня, маска, — ответил он и присталь­но оглядел меня.

От волнения и неожиданности я дрожала, может быть он заметил это? Ни слова не говоря, он взял мою руку, продел под свою и повел меня по кругу. Он молчал, и я тоже молчала. Мимо нас проскользнул Владимир Иванович Не­мирович-Данченко.

Э-ге-ге! — сказал он Чехову. — Уже подцепил!

Чехов нагнулся ко мне и тихо сказал:

Если тебя окликнут, не оборачивайся, не выдавай себя.

Меня здесь никто не знает, — пропищала я.

Немирович как-то ухитрялся кружить вокруг нас и все

повторял свое: «Э-ге-ге!»

Неужели он узнал тебя? — беспокоился Чехов. — Не оборачивайся! Хочешь пить? Пойдем в ложу, выпьем по стакану шампанского.

Мы с трудом выбрались из толпы, поднялись по лестни­це к ложам и оказались в пустом коридоре.

Вот, как хорошо! — сказал Чехов. — Я боялся, что Немирович назовет тебя по имени и ты как-нибудь выдашь себя.

А ты знаешь, кто я? Кто же? Скажи!

Я вырвала у него свою руку и остановилась. Он улыб­нулся.

Знаешь, скоро пойдет моя пьеса, — не отвечая на вопрос, сообщил он.

Знаю. «Чайка».

«Чайка». Ты будешь на первом представлении?

Буду. Непременно.

Будь очень внимательна. Я тебе отвечу со сцены. Но только будь внимательна. Не забудь.

Он опять взял мою руку и прижал к себе.

На что ты мне ответишь?

На многое. Но следи и запомни.

Мы вошли в пустую аванложу. На столе стояли бутылки и бокалы.

Это ложа Суворина. Сядем. Чокнемся.

Он стал наливать шампанское.

Не понимаю! — сказала я. — Ты смеешься? Как ты можешь сказать мне что-нибудь со сцены? Как я пойму, что именно эти слова относятся ко мне? Да ведь ты и не знаешь, кто я?

Ты поймешь... Сядь, пей, пожалуйста.

Жарко!

Я подошла к зеркалу.

Хочешь попудриться? Я отвернусь: сними маску. — И он сел ко мне спиной. Я следила за ним в зеркало: он не шевельнулся, а я маску не сняла.

Потом мы сидели рядом и пили.

Тебе нравится название: «Чайка»?

Очень.

Чайка... Крик у нее тоскливый... Когда она кричит, хочется думать о печальном.

А почему ты сегодня печальный? — спросила я. — Все глядишь вверх, будто тебе ни до кого дела нет, даже глядеть на людей скучно. — Он улыбнулся.

Ты не угадала, маска, — сегодня мне не скучно.

Я опять вернулась к «Чайке».

Ну, как можно сказать что-нибудь со сцены? Если бы еще ты знал, кто я, то я бы подумала, что ты вывел меня в своей пьесе...

Нет, нет!

Ну, не понимаю и не пойму! Тем более что ответишь ты не мне, вероятно, а той, за кого ты меня принимаешь.

Пойдем вниз, — предложил Антон Павлович. — Не­приятно, если сюда придут.

Мы вернулись в зал, сперва ходили, а потом сели в уголке.

Расскажи мне что-нибудь, — попросил Чехов. — Рас­скажи про себя. Расскажи свой роман.

Какой роман? Это ты пишешь романы, а не я.

Не написанный, а пережитый. Ведь любила ты кого- нибудь?

Не знаю.

Двигалась мимо нас, шуршала и шумела толпа. Не обычная, нарядная толпа, а какая-то сказочная или кош­марная. Вместо женских лиц — черные или цветные маски с узкими прорезами для глаз. То здесь, то там высовыва­лись звериные морды из-под поднятых капюшонов муж­ских домино, ярко блестели пластроны фрачных сорочек. И над всем этим гремел непрерывно оркестр пьянящими вальсами, страстными ариями. Голова у меня слегка кру­жилась, нервы были напряжены, сердце то замирало, то билось усиленно. Вероятно, выпитое шампанское не про­шло даром. Я прислонилась плечом к плечу Антона Павловича и близко глядела ему в лицо.

Я тебя любила, — сказала я ему. — Тебя, тебя...

Ты интригуешь, маска, — сказал он. — И ты проти­воречишь себе: ты только что сказала «не знаю».

Нет, это не противоречие. Может быть, это была и не любовь, но, кажется, не было ни одного часа, когда я не думала бы о тебе. А когда я видела тебя, я не могла нагля­деться. Это было такое счастье, что его трудно было выно­сить. Ты не веришь мне? Дорогой мой! ненаглядный!

Он откинул прядку волос со лба и поднял глаза к по­толку.

Ты мне не веришь? Ответь мне.

Я не знаю тебя, маска.

Если не знаешь, то все-таки принимаешь меня за кого-то. Ты сказал, что ответишь мне со сцены.

Сказал на всякий случай. Если ты не та, кому я хотел сказать, это значения не имеет. Тогда ты не пой­мешь.

А кому ты хотел сказать?

Он улыбнулся:

Тебе!

Так что же ты говоришь, что ты меня не знаешь?!

Знаю, что ты артистка и что ты сейчас очень хорошо играешь.

И эта артистка должна быть очень, очень вниматель­на и следить?

Ты!

Он опять улыбнулся и наклонил голову ко мне.

Ты будь внимательна и следи. Но ты не кончила рассказывать свой роман. Я слушаю.

Роман скучный, а конец печальный, Антон.

Конец печальный?

Я же тебе сказала, что не знаю, любила ли я действи­тельно. Разве это значит любить, если только борешься, гонишь эту любовь, прислушиваешься к себе с постоянной надеждой: кажется, я уже меньше люблю, кажется, я вы­здоравливаю, кажется, я наконец победила. Разве это любовь?

Не было бы любви, не было бы и борьбы, — быстро сказал он.

А! Значит, ты мне веришь!

Я не знаю тебя, маска.

Он взял меня под руку и встал.

Тут много любопытных глаз. Ты не хочешь еще вина? Я хочу.

Мы опять поднялись в ложу, после того как Чехов удостоверился, что она пуста.

На столе стояли две почти полные бутылки. Мы опять уселись и теперь стали весело и бессвязно болтать. Он настаивал, что я артистка, что он знает меня в драматиче­ских ролях. Я стала дразнить его Яворской.

Ты еще влюблен в нее, несчастный?

Неужели ты думаешь, я тебе отвечу?

А почему нет?

Да только потому, что ты сама Яворская.

Ты в этом уверен?

Убежден.

Давно бы сказал. Я бы сняла здесь маску.

Сними.

Нет, поздно, домой пора.

Мы выглянули в зал. Публика очень заметно поредела. Я увидела Алешу, который щурился во все стороны. Оче­видно, искал меня. Мы, смеясь, быстро спустились и около лестницы столкнулись с Сувориным и К°.

Антон Павлович! — закричал о н . — Мы все вас иска­ли, искали...

Я быстро пожала руку Антону Павловичу и бросилась к Алеше.

Ты довольна? — спросил он.

Довольна и немножко пьяна. А ты доволен?

Доволен, но совершенно трезв.

И дорогой, и дома в постели я думала:

«Я — Яворская? Он ответит со сцены Яворской?»

X

Мы с Мишей обыкновенно бывали на всех премьерах драматических представлений, и я думала, что и на этот раз мы пойдем вместе. Но Миша передал мне только один билет ²¹.

Вот тебе, чехистка! С трудом достал, и то не в парте­ре, а в амфитеатре.

А ты?

У меня заседание. И, по правде сказать, не велика потеря...

161

Я отправилась одна и тоже, по правде сказать, была этому рада. Про то, что я жду ответа со сцены, я, конечно, никому не сказала, даже Алеше, но скрыть своего волнения я не могла. Давно ждала я этого дня и все время думала то одно, то другое. Узнал меня Антон Павлович или не узнал и принял за другую? Он сказал, что «убежден», что я Явор-

6 Заказ № 90

ская. Я решила, что этого не может быть. Это он пошутил. Ни в фигуре, ни в манерах у меня с Яворской сходства не было ни малейшего. Но мало ли у него могло быть других знакомых женщин!

Между прочим, я вспомнила: в тот вечер я второй раз в жизни была в маскараде. В первый раз я была с Мишей и с целой компанией знакомых. Я старалась интриговать, но ко мне привязывались незнакомые и приглашали ужи­нать, кататься на тройке. Я пугалась и обращалась в бег­ство. Было не весело, а противно, и ни за что я не пошла бы с кем-нибудь под руку и не приняла бы предложения вы­пить вина. С Чеховым я сейчас же согласилась подняться в пустую ложу, и почему-то меня даже не удивило, что он весь вечер вел себя так, как будто мы были не в маскараде, а в гостях у общих знакомых. Почему-то он даже оберегал меня от «любопытных» глаз и боялся, что я себя выдам. А я отнеслась к этому так, будто иначе и быть не могло. Раз я была с Чеховым, то все это было вполне естественным, кто бы я ни была. За это ручалось его уважение к женщине, за это ручалось его личное достоинство, его благородство. Нет, Чехов не был более или менее свинья.

Но кому же хотел он ответить со сцены?

Тебе! — сказал он.

И когда я его спросила, артистка ли должна следить внимательно, он ответил:

Ты!

И вот почему-то во мне росла уверенность, что это «ты» — это я. Весь день я была в большом возбуждении.

Театр был переполнен. Очень много знакомых лиц. Мое место было в амфитеатре с правого края, около двери, и на такой высоте, что я могла подавать руку, здороваться со знакомыми и слышать все разговоры проходящих и сто­явших у дверей. Мне казалось, что все, как и я, возбужде­ны, заинтересованы.

Началось первое действие.

Очень трудно описать то чувство, с которым я смотрела и слушала. Пьеса для меня как-то пропадала. Я ловила каждое слово, кто бы из действующих лиц его ни говорил, я была напряженно внимательна, но пьеса для меня пропа­дала и не оставляла никакого впечатления. Когда Нина Заречная стала говорить свой монолог: «Люди, львы, ор­лы...», я услышала в партере какой-то странный гул и точно проснулась. Что это происходило? Показалось мне, что это пронесся по рядам сдержанный смех, или это был не смех, а ропот, возмущение? Во всяком случае, это было что-то неприятное, враждебное. Но этого не может быть! Чехов так популярен, так любим!

Занавес опустился, и вдруг в зале поднялось что-то невообразимое: хлопки заглушались свистом, и чем больше хлопали, тем яростнее свистели. И тогда ясно стал слышен и смех. Мало того, что смеялись, — хохотали. Публика стала выходить в коридоры или в фойе, и я слышала, как некоторые возмущались, другие злобно негодовали:

«Символистика»... «Писал бы свои мелкие рассказы»... «За кого он нас принимает?»... «Зазнался, распустился»...

Остановился передо мной Ясинский, весь взъерошен­ный, задыхающийся.

— Как вам понравилось? Ведь это черт знает что! Ведь это позор, безобразие...

Его кто-то отвел.

Многие проходили с тонкой улыбкой на губах, другие разводили руками или качали головой. Всюду слышалось: Чехов... Чехов...

Если бы я даже хотела встать, я бы не могла. Но я и не хотела. В зале стало тихо, все злобствующее, язвительное, злорадно захлебывающееся — все ушло разливать свою желчь на просторе, собираясь в кружки, стараясь перекри­чать друг друга. Литературно-журналистская братия! Та, которая кланялась ему низко, подобострастно льстила. Им ли было не радоваться, когда неожиданно явился случай лягнуть его побольнее. Слишком быстро и высоко он под­нялся, и теперь они тянули его вниз, воображая, что его гордая голова уже никогда больше не поднимется над ними.

Когда антракт кончился и зал стал наполняться, я уви­дала в одной из лож налево Суворина. Я думала, что может появиться и Чехов, но его не было.

6*

И опять упорно, но уже безнадежно, я стала вниматель­но следить за словами пьесы. Вспомнилось: Антон Павло­вич писал ее летом в маленьком флигельке Мелихова. Весь флигелек тонул в зелени. Из дома к нему порой доносились звуки рояля и пения. Ему было хорошо, когда он писал. Он сам рассказал мне об этом. Вспомнилось так, точно на один миг я увидела и флигелек, и Антона Павловича над ру­кописью со свесившейся прядкой волос на лбу. Далеко то­гда был Петербург с Александринкой, далеко был день пер­вого представления, а теперь далеко Мелихово с его покоем и тишиной, и вместо флигелька — переполненный зритель­ный зал и лица друзей, внезапно обратившиеся в звериные хари.

163

Пьеса с треском проваливалась ²². Что же должен был теперь переживать Антон Павлович? Кто был с ним, чтобы он чувствовал рядом друга? Кто мог облегчить его состоя­ние? Как я завидовала бы этому человеку, если бы знала его!

А про ответ со сцены Антон Павлович, очевидно, пошутил. Сказал на всякий случай неизвестно кому.

Но вот... вышла Нина, чтобы проститься с Тригориным. Она протянула ему медальон ²³ и объяснила: «Я приказала вырезать ваши инициалы, а с этой стороны название вашей книги».