5 Заказ № 90му началу молебна. Все столпились в столовой, послыша­лось пение, тогда я тоже вмешалась в толпу. И, пока служили и пели, я вспоминала мою первую встречу с Анто­ном Павловичем, то необъяснимое и нереальное, что вдруг сблизило нас, и старалась угадать, узнает ли он меня? Вспомнит ли? Возникнет ли опять между нами та близость, которая три года назад вдруг так ярко осветила мою душу?

Мы столкнулись в толпе случайно и сейчас же радостно протянули друг другу руки.

Я не ожидала вас видеть, — сказала я.

А я ожидал, — ответил о н . — И знаете что? Мы опять сядем рядом, как тогда. Согласны?

Мы вместе прошли в гостиную.

Давайте выберем место?

Бесполезно, — ответила я. — Вас посадят по чину, к сонму светил; одним словом, поближе к юбиляру.

А как было бы хорошо здесь — в уголке, у окна. Вы не находите?

Хорошо, но не позволят. Привлекут.

А я упрусь! — смеясь сказал Чехов. — Не поддамся.

Мы сели, смеясь и подбадривая друг друга к борьбе.

А где же Антон Павлович? — раздался громкий вопрос Сергея Николаевича. — Антон Павлович! Позвольте вас просить...

Надя тоже искала глазами и звала.

Чехов приподнялся и молча провел рукой по волосам.

Ах, вот они где. Но и вашей даме здесь место рядом с вами. Прошу!

Да пусть, как хотят, — неожиданно сказала Н а д я , — Если им там больше нравится...

Сергей Николаевич засмеялся, и нас оставили в покое.

Видите, как хорошо, — сказал Антон Павлович. — Победили.

Вы многих тут знаете? — спросила я.

А не кажется вам, — не отвечая, заговорил Антон Павлович, — не кажется вам, что когда мы встретились с вами три года назад, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?

Да... — нерешительно ответила я.

Конечно, да. Я знаю. Такое чувство может быть только взаимное. Но я испытал его в первый раз и не мог забыть. Чувство давней близости. И мне странно, что я все- таки мало знаю о вас, а вы — обо мне.

Почему странно? Разлука была долгая. Ведь это было не в настоящей, а в какой-то давно забытой жизни?

А что мы были тогда друг другу? — спросил Чехов.

Только не муж и жена, — быстро ответила я.

Мы оба рассмеялись.

Но мы любили друг друга. Как вы думаете? Мы были молоды... И мы погибли... при кораблекрушении? — фанта­зировал Чехов.

Ах, мне даже что-то вспоминается, — смеясь ска­зала я.

Вот видите. Мы долго боролись с волнами. Вы держались рукой за мою шею.

Это я от растерянности. Я плавать не умела. Значит, я вас и потопила.

Я тоже плавать не мастер. По всей вероятности, я пошел ко дну и увлек вас с собой.

Я не в претензии. Встретились же мы теперь как друзья.

И вы продолжаете вполне мне доверять?

Как доверять? — удивилась я. — Но ведь вы меня потопили, а не спасли.

А зачем вы тянули меня за шею?

Антона Павловича не забывали присутствующие. Его часто окликали и обращались к нему с вопросами, с при­ветствиями, с комплиментами.

Я сейчас говорю соседу: «Какая конфетка ваш рассказ...»

Эта «конфетка» нас ужасно рассмешила, и мы долго не могли смотреть друг на друга без смеха.

А как я вас ждала, — вдруг вспомнила я. — Как я вас ждала! Еще когда жила в Москве, на Плющихе. Когда еще не была замужем.

Почему ждали? — удивился Антон Павлович.

А потому, что мне ужасно хотелось познакомиться с вами, а товарищ моего брата, Попов, сказал мне, что часто видит вас, что вы славный малый и не откажетесь по его просьбе прийти к нам. Но вы не пришли.

Скажите этому вашему Попову, которого я совер­шенно не знаю, что он мой злейший враг, — серьезно сказал Чехов.

И мы стали говорить о Москве, о Гольцеве, о «Русской мысли».

Не люблю Петербурга, — повторил Че хо в . — Холод­ный, промозглый весь насквозь. И вы недобрая: отчего вы не прислали мне ничего? А я вас просил. Помните? Просил прислать ваши рассказы.

5*

Стали подходить чокаться шампанским. Чокались, кла-

131

нялись, улыбались. Антон Павлович вставал, откидывал волосы, слушал, опустив глаза, похвалы и пожелания. И потом садился со вздохом облегчения.

Вот она — слава, — заметила я.

Да, черт бы ее побрал. А ведь большинство ни одной строчки не прочли из того, что я написал. А если и читали, то ругали меня. А мне сейчас не слов хочется, а музыки. Почему нет музыки? Румын бы сюда. Необходима музыка. Вам сколько лет? — спросил он неожиданно.

Двадцать восемь.

А мне тридцать два. Когда мы познакомились, нам было на три года меньше: двадцать пять и двадцать девять. Как мы были молоды.

Мне тогда еще не было двадцати пяти, да и теперь нет двадцати восьми. В мае будет.

А мне было тридцать два. Жалко.

Мне муж часто напоминает, что я уже не молода, и всегда набавляет мне года. Вот и я немного набавляю.

Не молоды? В двадцать семь лет?

Стали вставать из-за стола. Обед тянулся часа три, а для меня прошел быстро. Я увидела Мишу, который проби­рался ко мне, и сразу заметила, что он очень не в духе.

Я еду домой. А ты?

Я сказала, что еще останусь.

Понятно, — сказал он, но мне показалось нужным познакомить его с Чеховым.

Это мой муж, Михаил Федорович, — начала я.

Оба протянули друг другу руки. Я не удивилась сухому,

почти враждебному выражению лица Миши, но меня уди­вил Чехов: сперва он будто пытался улыбнуться, но улыбка не вышла, и он гордым движением откинул голову. Они не сказали оба ни слова, и Миша сейчас же отошел.

Я осталась, но ненадолго: гости стали поспешно расхо­диться. Хозяева устали.

А дома меня ждала гроза. Мише очень не понравилась наша оживленная беседа за столом, очень не понравилось, что мы не сели там, где нам было назначено.

Вы обращали не себя всеобщее внимание, — кричал Миша, — а ты вела себя неприлично. Мне стыдно было за тебя! Стыдно!

А мне и сейчас за тебя стыдно. Что это за сцена ревности? Этого еще недоставало.

Не ревности, а... а... негодования. Моя жена, мать моих детей, должна вести себя прилично.

Мы то ссорились, то дулись весь вечер.

Но я тогда не ожидала, что еще ждет меня.

Какой-то услужливый приятель рассказал Мише, что в вечер юбилея Антон Павлович кутил со своей компанией в ресторане, был пьян и говорил, что решил во что бы то ни стало увезти меня, добиться развода, жениться. Его будто бы очень одобряли, обещали ему всякую помощь и чуть ли не качали от восторга. Миша был вне себя от возмущения. Он наговорил мне столько обидного и грубого, что в другой раз я бы этого не стерпела. Но в настоящем случае казалось мне, что он прав. О, какое это было крушение! Почти неве­роятно, что из-за Чехова я попала в грязную историю. Но как же не верить? В сущности, я так мало знала Антона Павловича. Я считала его близким, симпатичным, благо­родным. Вся душа моя тянулась к нему, а он, пьяный, выставил меня на позор и на посмешище.

Ты кинулась ему на шею, психопатка! — кричал Миша, — завязала любовную интрижку под предлогом люб­ви к литературе. Ты носишь мое имя, а это имя еще никогда по кабакам не трепали. Он хочет увезти тебя, а знаешь ли ты, сколько у него любовниц? Пьяница! бабник!

Я была ошеломлена, убита. Но когда я немного успокои­лась и была в состоянии думать, я сказала себе: а все-таки этого не может быть. Это чья-то злобная выдумка, чтобы очернить в моих глазах Чехова и восстановить против него Мишу. Кому это могло быть нужно? Я решила, что Миша мог слышать эту сплетню только от двух лиц. Одно было вне всяких подозрений, другое... И сейчас же мне вспомни­лось, что это другое лицо сидело за юбилейным столом на­искось от нас и, по-видимому, очень скучало. Он был пи­сатель и печатал толстые романы ⁷, но никаких почестей ему не оказывали и даже на верхний конец стола не посади­ли. К Чехову он обращался с чрезвычайным подобостра­стием и выражал ему свои восторги, но не было никакого сомнения, что он завидует ему до ненависти, в чем я впо­следствии убедилась.

После обеда он сказал мне мимоходом:

Я никогда не видал вас такой оживленной.

«Он! — решила я. — Конечно, несомненно — он. Выду­мал, насплетничал... » Я справилась и узнала, что действи­тельно он участвовал на ужине после юбилея. Я сказала о своих предположениях Мише.

Наврал? Возможно. Да, это он мне рассказал, — признался Миша. — Но ведь это известная скотина!

Я почувствовала большое облегчение.

Прощаясь, я дала слово Антону Павловичу написать ему и прислать свои рассказы, и теперь я решила, что это можно сделать, но все-таки в письме упрекнула его за лишнюю болтовню за приятельским ужином. Он сейчас же ответил мне:

«Ваше письмо огорчило меня и поставило в тупик. Что сей сон значит? Мое достоинство не позволяет мне оправды­ваться, к тому же обвинение Ваше слишком неясно, чтобы в нем можно было разглядеть пункты для самозащиты. Но, сколько могу понять, дело идет о чьей-нибудь сплетне. Так, что ли?

Убедительно прошу Вас (если Вы доверяете мне не меньше, чем сплетникам), не верьте всему тому дурному, что говорят о людях у Вас в Петербурге. Или же если нельзя не верить, то уж верьте всему и в розницу и оптом: и моей женитьбе на миллионах, и моим романам с женами моих лучших друзей и т. д. Успокойтесь, бога ради. Впро­чем, бог с Вами. Защищаться от сплетни — это все равно, что просить у жида взаймы: бесполезно. Думайте про меня, как хотите.

...Живу в деревне. Холодно. Бросаю снег в пруд и с удо­вольствием помышляю о своем решении никогда не бывать в Петербурге» ⁸.

С этих пор началась наша переписка с Антоном Павло­вичем. Но меня ужасно огорчало его решение никогда больше не приезжать в Петербург. Значит, мы больше никогда с ним не увидимся? Не будет больше этих ярких праздников среди моей «счастливой семейной жизни»?

И каждый раз при этой мысли больно сжималось сердце.

IV

В те случайные промежутки, когда у нас в доме было вполне благополучно: дети здоровы, Миша спокоен и в ду­хе, я часто думала о том, что я пользуюсь в настоящее время самым большим счастьем, которое суждено мне судьбою. Большего и иного не должно быть никогда. Прав­да, радовали еще успехи по литературе, были письма Чехова. Но писать мне удавалось не много и не часто, пото­му что дети неизбежно хворали, то врозь, то все вместе, и тогда я могла думать только о них, отдавать все свое время и днем и ночью только им. Да и Мишин несчастный характер прорывался против его воли так неожиданно, что остеречься и уберечься было невозможно. И это делало меня всегда очень несчастной.

Письма Антона Павловича я получала тайком, через почтовое отделение, до востребования, и делала это потому, что боялась, как бы письмо не пришло в мое отсутствие и не попало бы в недобрый час. Но Миша знал о нашей пе­реписке, и я иногда давала ему некоторые письма на про­чтение.

Ты видишь, как они мне полезны. Я пользуюсь его советами...

Ерунда, — говорил Миша. — А я воображаю, какую ахинею ты ему пишешь. Вот что я желал бы почитать. Дай как-нибудь. Дашь?

Нет, я не дала.

И вдруг зашла ко мне сестра Надя и сказала с хитрой улыбкой:

Постарайся прийти к нам сегодня вечером без Миши. Смотри, только без Миши.

Почему? — удивилась я.

А вот увидишь. Знаешь, что я выдумала? Ни за что не угадаешь! «Скучную историю».

Не понимаю.

Ну, «Скучную историю». Ведь ты читала же.

Конечно. Но что же ты могла выдумать?

Помнишь, там: бутылка шампанского, сыр...

Да ты сегодня ждешь... Чехова?

Я чувствовала, как вся кровь бросилась мне в лицо. Надя засмеялась.

Потому я и прошу: приходи без Миши. Даже Сережи не будет, он вернется только к двенадцати, и ужинать мы будем все вместе. Придет еще кое-кто...

У Миши сегодня вечер не свободен, спешная рабо­т а , — сказала я.

Отлично! Будет очень уютно.

Я сказала Мише, что иду «на Чехова». Он нахмурился, но промолчал. Ему нельзя было не пустить меня: это возбу­дило бы слишком много толков, а он этого боялся.

Антона Павловича не было, когда я пришла к Наде. Она сидела у себя в комнате в капоте и писала. И опять у нее был хитрый вид.

Ты еще не одета?

Успею. Знаешь, Лида, тебе следовало бы делать прическу ниже. Хочешь, я тебя перечешу? К тебе так боль­ше пойдет.

Ни за что не хочу! Ах, Надя! — сказала я смеясь, но с укоризной.

Ничего дурного я не делаю и тебе никогда не посове­тую! — вдруг возмутилась Надя. — Жить так, как ты жи­вешь, — нельзя. Помнишь, когда ты стала невестой, я тебе говорила: ты плохо выбрала, Миша тебе не пара. Довольно с него того, что он получил. А он запер тебя в клетку, делает из тебя кухарку. Из таких, как ты, кухарок не делают. Меня это возмущает. Вырвись из-под этого ига! Живи, как должна жить! У тебя столько возможностей, и все он пода­вил...

Надя! — испуганно вскрикнула я.

Да, не выдержала, высказалась и очень рада. Ты дурно не поступишь, я в тебе уверена, но не уступай того, что принадлежит тебе по праву, не уничтожайся. Это воз­мутительно!

Надя редко так горячилась, и я была поражена.

Поздно! — сказала я.

И в это время Петр доложил, что приехал Антон Павлович Чехов ⁹.

Ах, а мне еще надо одеться. — Иди, Лида, займи его.

Я пошла. Он стоял в кабинете.

А как же ваше решение не бывать больше в Пе­тербурге?

Я, видно, человек недисциплинированный, безволь­ный... У вас расстроенный вид. Вы здоровы? Все благопо­лучно?

И здорова, и благополучно, и все хорошо.

Мы сели к круглому столу, на котором стоял поднос с куском сыра и фруктами. Бутылки еще не было.

Да, я опять в Петербурге... И, вообразите, опять хочется писать пьесу...

Надя вышла не скоро. Мы успели поговорить о театре, о журналах, о редакторах, к которым он меня усиленно посылал.

Петя принес замороженную бутылку.

Вы узнаете? — спросила Надя, указывая на поднос.

Он сразу не понял.

«Скучная история», — напомнила Надя.