В «Чугунной Чушке» дела шли вовсю. В зале было полно народу, шума, дыма. Стадси вышел из-за кассы и приветствовал нас.

— Я так и чувствовал, что вы заглянете. — Он пожал руку мне и Норе и широко оскалился на Дороти.

— Что особенное высмотрел? — спросил я.

Он поклонился:

— У таких дам — все особенное.

Я представил его Дороти.

Он отвесил еще один поклон и сказал что-то изысканное в адрес «всех друзей Ника», а затем остановил официанта:

— Пит, поставь сюда столик для мистера Чарльза.

— У тебя каждый день так людно? — спросил я.

— Не то чтобы я сильно возражал, — сказал он. — Один раз придут — и еще приходят. Может, у меня и нет плевательниц из черного мрамора, зато ведь тем, что тут подают, и плеваться не захочешь. Пока стол принесут, не желаете ли к стоечке причалить?

Мы сказали, что желаем, и сделали заказ.

— Про Нунхайма слыхал? — спросил я.

Секунду-другую он смотрел на меня, потом все-таки сказал:

— Угу, слыхал. Его девчонка там, — он кивнул в дальний конец зала, — празднует небось.

Я посмотрел туда и заметил Мириам, хоть и не сразу. Она сидела за столом в большой компании.

— Не слышал, кто его? — спросил я.

— Она говорит, что полиция, знал слишком много.

— Бред, — сказал я.

— Бред, — согласился он. — Вот вам столик. Я на минуточку.

Мы перенесли стаканы на столик, который официанты втиснули между двумя другими столиками, занимавшими пространство, достаточное лишь для одного, и попытались устроиться поудобнее, насколько это было в наших силах.

Нора пригубила из своего стакана, и ее передернуло.

— Помнишь, в кроссвордах еще попадается такая «вика горькая»? Интересно, это она самая и есть?

Дороти сказала:

— Ой, смотрите!

Мы посмотрели и увидели, что к нам приближается Шеп Морелли. Его лицо и привлекло внимание Дороти. Оно распухло в тех местах, где не было вмятин, а цвет его варьировался от темно-лилового под одним глазом до нежно-розового там, где часть подбородка была залеплена пластырем.

Он подошел к нашему столу и слегка наклонился, чтобы иметь возможность водрузить на него оба кулака.

— Слушай, — сказал он, — Стадси говорит, что мне нужно извиниться.

— Ох уж этот старина Стадси, приверженец этикета, — вполголоса заметила Нора, а я тем временем спросил:

— Ну и?

Морелли покачал разбитой головой:

— Я никогда ни за что не извиняюсь, это уж как вам угодно. Но могу сказать, что был не прав, что голову потерял, когда на тебя набросился, и надеюсь, что тебе сейчас от того не слишком плохо, и если что-то нужно, чтоб поквитаться, я…

— Выбрось из головы. Садись, выпей с нами. Это мистер Морелли — мисс Винант.

Дороти широко раскрыла глаза, в них появилось заинтересованное выражение.

Морелли нашел стул и сел.

— Надеюсь, что вы тоже на меня не сердитесь, — сказал он Норе.

Она сказала:

— Что вы, было очень интересно.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Под залог выпустили? — спросил я.

— Ага, сегодня днем. — Он осторожно пощупал лицо одной рукой. — Тогда и добавили. Сперва устроили мне еще одно неслабое «сопротивление при аресте», а уж потом выпустили.

Нора возмущенно сказала:

— Это ужасно. Вы хотите сказать, что вас…

Я похлопал ее по руке.

Морелли сказал:

— Этого следовало ожидать. — Его распухшая нижняя губа шевельнулась, что должно было обозначать презрительную улыбку. — Но пока для этого дела требуются двое-трое, это еще не беда.

Нора повернулась ко мне:

— Ты тоже такие вещи проделывал?

— Кто? Я?

Подошел Стадси со стулом.

— Пластическую операцию ему сделали, да? — сказал он, кивнув в сторону Морелли. Мы потеснились, и Стадси уселся. Глядя на Нору и ее стакан, он самодовольно ухмыльнулся: — Лучшего, поди, и в ваших расшикарных заведениях на Парк-авеню не найдете. А здесь-то вам две порции за один-единственный доллар подадут.

Нора хоть и слабо, но улыбнулась и при этом слегка придавила мне ногу под столом.

Я спросил Морелли:

— Ты с Джулией Вулф в Кливленде познакомился?

Он покосился на Стадси, который, откинувшись на стуле, смотрел по сторонам, наблюдая, как растут его доходы.

— Когда она была Родой Стюарт, — добавил я.

Он посмотрел на Дороти.

Я сказал:

— Давай, не стесняйся. Это дочь Клайда Винанта. Стадси перестал глазеть по сторонам и лучезарно улыбнулся Дороти:

— Вот как? И как же поживает ваш папенька?

— Но я же его с младенчества не видела, — сказала она.

Морелли облизал кончик сигареты и вставил его между распухшими губами.

— Я родом из Кливленда. — Он зажег спичку. Взгляд его был хмур, и ему не очень-то хотелось менять выражение. — Родой Стюарт она была только раз, а так Нэнси Кейн. — Он снова посмотрел на Дороти: — Ваш отец это знает.

— Вы знакомы с моим отцом?

— Поговорили как-то раз.

— О чем? — спросил я.

— О ней. — Пламя коснулось его пальцев. Он бросил спичку, зажег другую и закурил. Глядя на меня, он поднял брови и наморщил лоб: — Можно?

— А как же! Здесь все свои, так что валяй.

— О'кей. Он ревновал, как черт. Я хотел ему вмазать, да она не позволила. Все правильно — он же для нее кормушкой был.

— Давно это было?

— Шесть — восемь месяцев.

— С тех пор как ее убили, ты его видел?

Он покачал головой:

— Я его всего-то два раза видел, и тот раз был последний.

— Она у него приворовывала?

— Она мне не говорила, но думаю, что да.

— Почему?

— Она не дура была — очень шустрая. Деньги у нее откуда-то водились. Мне раз понадобилось пять кусков. — Он щелкнул пальцами. — Наличными.

Я решил не спрашивать, вернул ли он ей эти деньги.

— Может быть, он сам ей давал?

— Вот именно — может быть.

— А в полиции ты что-нибудь из этого говорил?

Он презрительно хмыкнул:

— Они думали, что могут из меня что-то выколотить. Что они теперь думают, спросите у них. Ты-то человек правильный. Я не… — Он внезапно остановился, вынул изо рта сигарету. — Эй, ахламон, — сказал он и, протянув руку, ухватил за ухо человека, сидевшего за соседним столиком. Тот, сидел к нам спиной и прогибался все больше и больше, приближаясь к нам.

Человек подпрыгнул и через плечо взглянул на Морелли. Лицо у него было бледное, тощее, испуганное.

Морелли сказал:

— Ну-ка, кончай полоскать свой лопух в наших стаканах.

Человек, заикаясь, пролепетал:

— Да… да что ты, Шеп, я… я ничего такого… — и вдавил свою брюхо в стол, стараясь оказаться от нас как можно дальше, но остаться при этом в пределах слышимости.

Морелли сказал:

— Ты никогда ничего такого не хочешь, но уж больно стараешься, — и вновь обратился ко мне: — Тебе-то я пособить готов. Девочка все равно мертва, ей-то уж хуже не будет. Это у полиции костоломов не хватит, чтобы из меня хоть слово выбить.

— Вот и чудесно, — сказал я. — Расскажи мне о ней: где вы с ней познакомились, чем она занималась до того, как связалась с Винантом, где он ее нашел.

— Мне надо выпить. — Он развернулся на стуле и позвал: — Эй, гарсон, ты, с ребенком на спине!

Слегка горбатый официант, которого Стадси называл Питом, протиснулся к нашему столику и преданно улыбнулся Морелли.

— Что будем заказывать? — И он шумно цыкнул зубом.

Мы сделали заказ, и официант ушел.

Морелли сказал:

— Мы с Нэнси жили в одном квартале. Старик Кейн держал кондитерскую на углу. Она для меня сигареты таскала. — Он рассмеялся. — Как-то старик мне здорово всыпал — я научил ее, как куском проволоки вытаскивать монетки из телефонов. Из тех, помните, старых? Мы были в третьем классе, не больше. — Он снова засмеялся хриплым гортанным смехом. — Я хотел, ему в отместку, стащить кой-какие штучки из недостроенных домов по соседству и подбросить ему в подвал, а потом настучать на него Шульцу, нашему патрульному, но она не позволила.

Нора сказала:

— Должно быть, вы были очаровательным ребенком.

— Да, я такой был, — сказал он гордо. — Вот однажды, когда мне было не больше пяти…

Женский голос сказал:

— Это ты, так я и знала.

Я поднял голову и увидел, что ко мне обращается рыжая Мириам. Я сказал:

— Привет.

Она возложила руки на бедра и мрачно уставилась на меня:

— Так, выходит, он, по-твоему, слишком много знал?

— Может, и так, да только нам не сказал — удрал по пожарной лестнице и даже туфли в руках унес.

— Чушь свинячья!

— Допустим. А что он, по-твоему, знал такого, что нам показалось чересчур?

— Где находится Винант.

— Да? И где же?

— Я не знаю. Арт знал.

— Жаль только, нам не сказал. Мы…

— Чушь свинячья! — сказала она еще раз. — И полиция все знает, и ты все знаешь. Кого ты тут за дурочку держишь?

— Никого. Я не знаю, где Винант.

— Ты ж на него работаешь, и полиция с тобой заодно. Брось мне тут вкручивать. Арт думал, что за свои знания кучу денег огребет, идиот несчастный. Не знал он, чего на самом деле огребет.

— А с тобой он этими самыми знаниями не делился?

— А я не такая дура, как ты думаешь. Он сказал мне, что знает что-то и получит за это большие деньги. Я-то видела, что из этого получилось, и уж наверное соображу, сколько будет два и два.

— Иногда четыре, — сказал я, — а иногда и двадцать два. Я на Винанта не работаю. Только не говори опять «чушь свинячья». Хочешь помочь?…

— Ну нет. Он был стукач и врал даже тем, кому стучал. Он получил по заслугам, да только не надейся, что я забуду, что оставила его с тобой и Гилдом, а после того его видели только мертвым.

— И не надо ничего забывать. Наоборот, надо вспомнить…

— Идти мне надо, вот что, — сказала она и отошла. Походка у нее была на удивление грациозной.

— Навряд ли стал бы я с этой дамочкой связываться, — задумчиво сказал Стадси. — Гадюка та еще.

Морелли подмигнул мне.

Дороти тронула меня за руку:

— Ник, я не понимаю.

Я сказал ей, что все в порядке, и обратился к Морелли:

— Так мы говорили о Джулии Вулф.

— Точно. Значит, старик Кейн вышвырнул ее из дому, когда ей было лет пятнадцать-шестнадцать и она влипла в какую-то историю со школьным учителем. Тогда она связалась с парнем по имени Фейс Пеплер — смышленый малый, только язык без костей. Помню, как-то мы с Фейсом… — Он резко замолчал и откашлялся. — В общем, она жила с Фейсом, черт, сейчас вспомню, лет пять-шесть, не считая времени, когда он служил в армии, а она жила с одним типом, не помню как звали, с двоюродным братом Дикки О'Брайена. Тощий такой, чернявый и выпить не дурак. Но когда Фейс демобилизовался, она к нему вернулась, и так они и жили, пока их не загребли, — хотели растрясти какого-то субчика из Торонто.

Фейс тогда все на себя взял, и она всего шесть месяцев получила, а он-то огреб на всю катушку. В общем, когда я про него в последний раз слышал, он все еще сидел. А с ней я встретился, когда она вышла, — заняла у меня пару сотен, чтобы из города уехать. Я от нее только раз весточку получил — вернула деньги и написала, что теперь она Джулия Вулф и что большой город ей по душе, но с Фейсом она постоянно переписывалась, я знаю. И вот, когда я сюда приехал в двадцать восьмом, я разыскал ее. Она…

Вернулась Мириам и приняла ту же позу, что и в первый раз.

— Я обдумала твои слова. Наверное, считаешь меня совсем идиоткой.

— Нет, — сказал я не очень искренне.

— Да уж точно, не такая я идиотка, чтобы всем твоим россказням поверить. Что у меня под самым носом творится, я все-таки вижу.

— Ладно.

— Нет, не ладно. Вы Арта убили и…

— Потише, крошка. — Стадси встал и взял ее за руку. Голос у него был ласковый: — Пойдем. Надо с тобой поговорить. — Он повел ее к стойке.

Морелли снова подмигнул:

— Она ему понравилась. Так вот, я говорил, что разыскал Нэнси, когда сюда приехал, и она мне сказала, что нашла работу у Винанта, что он от нее без ума и что лучшего ей и не надо. Ее, кажется, обучили стенографии в Огайо, когда она свои шесть месяцев отбывала, и она решила, что это может когда и пригодится — знаете, устроится эдак куда-нибудь, а там все уйдут и забудут сейф запереть. Какое-то агентство пристроило ее на пару дней к Винанту, и она подумала, что тут можно будет долго доить, а не просто сразу стащить и смыться. В общем, она ему целую комедию разыграла, и кончилось это тем, что она его прочно имела на крючке. У нее хватило ума рассказать ему про судимость и что теперь она хочет жить честно и все прочее — чтобы все дело не накрылось, если он обо всем как-нибудь иначе узнает. Адвокат его что-то заподозрил, вполне мог справки навести. Я не знаю, что она делала, вы же понимаете, она свою игру вела, в помощи моей не нуждалась, и даже если мы друзья, все равно, какой смысл рассказывать мне что-то такое, с чем я могу заявиться к ее боссу? Понимаете, она ж не была моей девчонкой или как, мы были просто старые друзья, в детстве играли вместе.

Ну, я с ней, конечно, встречался иногда, сюда часто заходили, пока он не начал сильно шуметь, и она сказала, что пора кончать, что не хочет она терять теплое местечко ради пары рюмочек в моей компании. Так оно и вышло. Кажется, в октябре это было, и она слово сдержала. С тех пор я ее не видел.

— А с кем еще она водилась?

Морелли покачал головой:

— Не знаю. Она про других не очень-то любила распространяться.

— Она носила кольцо невесты с бриллиантом. Что-нибудь про это кольцо знаешь?

— Только то, что она его не от меня получила. Когда мы с ней встречались, никакого на ней кольца не было.

— Может быть, она хотела снова сойтись с Пеплером, когда он выйдет?

— Может быть. Она, похоже, не очень переживала, что он сидит, но дела с ним делать ей нравилось, и они, наверное, снова сошлись бы.

— А как насчет двоюродного братца Дика О'Брайена, тощего брюнета-алкаша? С ним что стало?

Морелли посмотрел на меня с удивлением:

— Понятия не имею.

Стадси вернулся один.

— Может, я и не прав, — сказал он усаживаясь, — но думаю, что с этой клушей можно иметь дело, если только правильно за нее взяться.

— То есть за горло, — сказал Морелли.

Стадси добродушно ухмыльнулся:

— Нет. У нее есть в жизни цель. Она упорно занимается пением и…

Морелли посмотрел на свой пустой стакан и сказал:

— Должно быть, это твое тигриное молочко сильно на пользу ее связкам. — Он повернул голову и крикнул Питу: — Эй ты, с рюкзаком, то же самое повторить! Завтра нам в хоре петь.

Пит сказал:

— Иду, иду, Шеппи. — Выражение сонной апатии сошло с его морщинистого лица, как только Морелли обратился к нему.

Подошел невероятно толстый блондин, почти альбинос, который сидел за столиком Мириам, и сказал мне тонким, дрожащим бабьим голосом:

— Так ты, значит, тот самый и есть, который укокошил малыша Арти Нунхай…

Морелли, не вставая, изо всей силы двинул толстяка в живот. Стадси внезапно вскочил, перегнулся через Морелли и своим огромным кулачищем въехал толстяку в лицо.

Я, не совсем к месту, заметил, что стойка у него по-прежнему правосторонняя. Горбатый Пит подошел сзади и со всего маху обрушил пустой поднос на голову толстяка. Тот упал, повалив трех человек и столик. Два бармена были уже рядом. Один из них ударил толстяка дубинкой, когда тот пытался встать, и толстяк оказался на четвереньках. Тогда второй схватил его за воротник и крутанул, чтобы толстяк вздохнуть не мог. С помощью Морелли они подняли толстяка на ноги и вышвырнули его из зала.

Пит посмотрел им вслед и цыкнул зубом.

— Чертов Воробышек! — воскликнул он. — Когда он пьян, с ним лучше не цацкаться.

Стадси уже хлопотал у опрокинутого столика, помогал людям встать самим и подобрать упавшие вещи.

— Плохо это, — сказал он, — предприятию во вред, а что делать? У меня, конечно, не притон какой-нибудь, но ведь и не институт благородных девиц.

Дороти сидела бледная, перепуганная, а Нора изумленно вытаращила глаза.

— Сумасшедший дом какой-то, — сказала она. — Зачем они так?

— А я знаю? — ответил я.

Пришли Морелли и бармены, весьма довольные собой. Морелли и Стадси снова уселись за наш столик.

— Темпераментный вы народ, — сказал я.

— Темпераментный, — повторил Стадси и рассмеялся: — Ха-ха-ха!

Морелли был серьезен:

— Когда этот хмырь что-то начинает, надо самому начать первому. Если он возьмет разгон, уже поздно будет. Нам доводилось видеть его в деле, а, Стадси?

— В каком таком деле? — спросил я. — Он же ничего не сделал.

— И точно не сделал, — протянул Морелли. — Только что-то в нем такое есть, верно, Стадси?

— Угу, — сказал Стадси. — Он припадочный.