Когда я добрался до дома, Нора держала в одной руке кусок холодной утки, а другой перебирала кусочки головоломки.

— Я уже решила, что ты у нее поселился, — сказала она. — Ты ведь был когда-то сыщиком, разыщи-ка мне кусочек коричневого цвета, похожий на улитку с длинной шеей.

— В головоломке или в утке? Давай не пойдем сегодня к Эджам: они зануды.

— Ладно. Только они обидятся.

— Вряд ли мы удостоимся такой чести, — возразил я. — Обычно они обижаются только на Квиннов, а … 

— Гаррисон звонил тебе. Просил передать, что пора прикупить каких-то «Макинтайр-Дикобразов», по-моему, я правильно записала, впридачу к твоим «Доумам». Он сказал, что при закрытии они стояли на двадцати с четвертью. — Она ткнула пальцем в головоломку. — Мне нужен кусочек вот сюда.

Я нашел ей нужный кусочек и пересказал, почти дословно, все, что творилось и говорилось у Мими.

— Я не верю, — сказала она. — Ты все выдумал. Таких людей просто не бывает. Что ж такое? Они первые представители нового племени монстров?

— Я просто рассказываю. Я ничего не объясняю.

— А как такое объяснишь? Теперь, когда Мими взъелась на своего Криса, в этой семейке не осталось никого, способного хоть на малейшие дружеские чувства к остальным. И все же есть в них во всех что-то общее.

— Может, это и есть то самое общее? — предположил я.

— Хотела бы я взглянуть на тетю Алису, — сказала она. — Ты собираешься отдать письмо в полицию?

— Я уже звонил Гилду, — ответил я и рассказал ей про Нунхайма.

— И что это значит? — спросила она.

— Во-первых, если Йоргенсена нет в городе, а я полагаю, что его нет, а пули из того же оружия, из которого убили Джулию Вулф, а я полагаю, что из того же, — значит, полиции придется найти его сообщника, если они хотят что-либо ему инкриминировать.

— Я уверена, что если бы ты и впрямь был хорошим сыщиком, то сумел бы все это как-то подоходчивей объяснить. — Она вновь занялась головоломкой. — Ты опять пойдешь к Мими?

— Сомневаюсь. Может прервешь свои ученые занятия и пообедаем?

Зазвонил телефон, и я сказал, что подойду. Звонила Дороти Винант.

— Алло! Ник?

— Он самый. Как дела, Дороти?

— Только что пришел Гил и спросил меня… ну, вы знаете о чем, и я хочу сказать вам, что я и правда его взяла, но взяла только затем, чтобы он не стал наркоманом.

— И что ты с ним сделала?

— Он заставил меня отдать. И он мне не верит, но я только поэтому и взяла, честно.

— Я верю.

— Скажите тогда Гилу. Если вы мне верите, он тоже поверит: он убежден, что вы все знаете о таких вещах.

— Скажу, как только увижу, — пообещал я.

После паузы она спросила:

— Как Нора?

— По-моему, нормально. Хочешь поговорить с ней?

— Да. Но только ответьте мне: мама… мама что-нибудь говорила обо мне, когда вы у нее были сегодня?

— Не помню такого. А что?

— А Гил говорил?

— Только про морфин.

— Вы уверены?

— В общем, да, — сказал я. — А что?

— Да нет, ничего, раз вы уверены. Так, пустяки.

— Ясно. Позову Нору. — Я вышел в гостиную. — Дороти поговорить хочет. К нам не приглашай.

Когда Нора закончила разговор и вернулась, в ее глазах что-то было.

— И о чем же шла беседа?

— Ни о чем. Просто «как поживаете» и все такое.

Я сказал:

— Смотри. Нехорошо обманывать старших. Бог тебя накажет.

Мы пошли обедать в японский ресторанчик на Сорок восьмой улице, а потом я позволил Норе все же уговорить меня пойти к Эджам.

Пэлси Эдж — человек высокий, костлявый, абсолютно лысый, с желтым худым лицом, лет пятидесяти с хвостиком. Он сам себя величал «кладбищенским вором по профессии и наклонностям» — единственная его шутка, конечно, если это можно считать шуткой. Означало это, что он археолог. Он очень гордился своей коллекцией боевых топоров. В общем, он был не так уж безнадежно плох, если заранее примириться с тем фактом, что вам, скорее всего, придется перетерпеть подробнейшее перечисление его арсеналов: каменные топоры, медные топоры, бронзовые топоры, обоюдоострые топоры, граненые топоры, многоугольные топоры, зубчатые топоры, топоры-молотки, тесальные топоры, венгерские топоры, месопотамские топоры, нордические топоры — и вид у них у всех такой, словно их здорово моль поела.

Значительно меньшую приязнь вызывала его жена. Ее звали Леда, но муж прозвал ее Точечкой. Она была очень маленькая, и хотя от природы волосы ее, глаза и кожа как-то различались по цвету, все казалось одинаково грязновато-бурым. Она не садилась, а пристраивалась, как птичка на насесте, а в разговоре имела обыкновение склонять голову набок. По теории Норы, Эдж как-то раскопал одну древнюю могилу и оттуда-то и выскочила Точечка. Марго Иннес называла ее гномихой. Мне миссис Эдж однажды заявила, что, по ее мнению, все произведения, написанные двадцать и более лет назад, обречены на забвение, поскольку в них нет никакой «психиатрии». Жили они в уютном старом трехэтажном домике на краю Гринвич-Виллидж, и спиртное у них подавалось великолепное.

Когда мы приехали, там уже было с десяток гостей, если не больше. Точечка представила нас тем, с кем мы были еще незнакомы, а потом затащила меня в угол.

— Почему же вы не сказали мне, что те люди, с которыми мы у вас встретились на Рождество, замешаны в таинственную историю с убийством? — спросила она, склоняя голову набок до тех пор, пока левое ухо не легло на плечо.

— Я не знал, что они замешаны. Кроме того, что такое в наше время история с одним убийством?

Она наклонила голову вправо:

— Вы даже не сказали мне, что взялись за расследование этого дела.

— Я — что? А, понял вас. Не взялся и не берусь. В меня стреляли, что еще раз подтверждает мою роль непричастного и невольного очевидца.

— Сильно болит?

— Чешется. Забыл сменить повязку сегодня.

— Нора, конечно, страшно перепугалась?

— Я тоже, а заодно и тот тип, который в меня стрелял. А вот и Пэлси. Я с ним еще не поздоровался.

Я начал украдкой огибать ее. Она сказала:

— Гаррисон обещал привести сегодня дочь из того самого семейства.

Я несколько минут поболтал с Эджем, в основном о доме в Пенсильвании, который он покупал, потом раздобыл себе выпить и послушал, как Ларри Кроули и Фил Тэмз обменивались неприличными анекдотами. Потом подошла какая-то женщина и задала Филу, который преподавал в Колумбийском университете, один их тех вопросов о технократии, которые на той неделе были в моде. Мы с Ларри отошли и направились туда, где сидела Нора.

— Берегись, — сказала она, — гномиха спит и видит, как бы вытянуть из тебя все секретные сведения об этом убийстве.

— Пусть вытягивает из Дороти, — сказал я. — Она придет с Квинном.

— Знаю.

Ларри сказал:

— Он ведь без ума от этой девчонки. Он сказал, что собирается развестись с Элис и жениться на ней.

Нора сочувственно заметила:

— Бедная Элис! — Она ее терпеть не могла.

— Ну это как сказать, — возразил Ларри. Ему Элис нравилась. — Я, кстати, вчера видел этого парня, ну, мужа матери этой девчонки. Помнишь, высокий такой, мы еще у тебя познакомились?

— Йоргенсен?

— Точно. Так вот, он выходил из ломбарда на Шестой авеню, возле Сорок шестой.

— Говорил с ним?

— Я был в такси. К тому же, наверное, когда человек выходит из ломбарда, вежливей сделать вид, будто ты его не заметил.

Точечка сказала «т-с-с!» всем сразу, и Леви Оскант заиграл на рояле. Пока он играл, приехали Квинн и Дороти. Квинн был пьян до изумления, да и у Дороти чересчур пылали щечки.

Она подошла ко мне и прошептала:

— Когда вы с Норой уйдете, я хочу уйти с вами.

— Остаться к завтраку тебе здесь не предложат.

Точечка зашипела в мой адрес.

Мы еще немного послушали музыку.

Дороти поерзала с минутку и снова прошептала:

— Гил говорит, что вы еще к маме собирались зайти. Правда?

— Сомнительно.

Квинн подошел к нам нетвердой походкой.

— Как поживаешь, старик? Нора, ты как? Передала ему, что я просил? — Точечка и ему сказала «т-с-с!», но он не обратил на неё ни малейшего внимания. Остальные, с явным облегчением, тоже принялись переговариваться. — Слушай, старик, у тебя в компанию «Золотые ворота» в Сан-Франциско деньги вложены?

— Немножко есть.

— Выгребай скорее. Мне сегодня сказали, что эта фирма здорово шатается.

— Ладно. У меня там, правда, немного.

— Немного? Что ж ты делаешь со всеми деньгами?

— Набиваю сундуки золотом, уподобляясь французам.

Он покачал головой с серьезным видом:

— Такие, как ты, разоряют страну.

— Зато такие, как я, не разоряются вместе со страной, — сказал я. — Где это ты так надрался?

— Это все Элис. Собачится целую неделю. Если бы я не пил, я б точно с ума сошел.

— Из-за чего же она дуется?

— Что пью много. Она считает… — Он наклонился и доверительно понизил голос: — Слушайте. Вы все мои друзья, и я скажу вам, что я сделаю. Я разведусь и женюсь на…

Он попытался обнять Дороти. Она стряхнула его руку и сказала:

— Ты дурак, ты надоел мне. Оставь меня в покое.

— Она говорит, я дурак. Я надоел ей, — поведал он мне. — А знаешь, почему она не хочет за меня замуж? Спорим, что не знаешь. Потому что она…

— Заткнись, заткнись, придурок пьяный! — Она принялась колотить его по лицу обеими руками. Она раскраснелась, голос стал визгливым: — Если еще раз скажешь, убью!

Я оттащил Дороти от Квинна, Ларри подхватил его, не дав упасть. Он захныкал:

— Она меня ударила, Ник! — По его щекам катились слезы.

Дороти уткнулась лицом мне в пиджак и всхлипывала.

Зрителями этой сцены не преминули стать все присутствующие. Примчалась Точечка с сияющим от любопытства лицом:

— Что случилось, Ник?

— Просто подвыпили, ну и гуляют. Ничего особенного. Я прослежу, чтобы они до дома добрались без приключений.

Точечка была против: ей хотелось, чтобы они остались, по крайней мере до тех пор, пока ей не удастся все выведать. Она просила Дороти пойти прилечь, предложила дать что-нибудь — неясно, что именно, — Квинну, который в это время с немалыми трудностями пытался встать.

Мы с Норой вывели их. Ларри вызвался ехать с нами, но мы решили, что надобности в этом нет. Пока мы ехали к дому Квинна, он спал в углу такси, Дороти молча и напряженно сидела в другом углу, а Нора расположилась между ними. Я пристроился на складном сиденье, вцепившись в него, и думал, что нам хоть, по крайней мере, удалось у Эджей не засидеться.

Нора с Дороти остались в такси, а я потащил Квинна наверх. Он совсем раскис.

Я позвонил. Дверь открыла Элис. На ней была розовая пижама, а в руках — щетка для волос. Она устало посмотрела на Квинна и безрадостно произнесла:

— Внесите это.

Я втащил его и уложил на кровать. Оно что-то невнятно пробормотало и слабо повело туда-сюда рукой, не раскрывая глаз.

— Я уложу его, — сказал я и развязал ему галстук.

Элис облокотилась на спинку кровати:

— Если хочешь. Я-то уже давно этим не занимаюсь.

Я снял с него пиджак, жилет, рубашку.

— Где же он на сей раз отрубился? — спросила она без особого интереса. От кровати она так и не отошла, только стала расчесывать волосы.

— У Эджей. — Я расстегнул ему брюки.

— С этой сучкой Винант? — Вопрос был задан безразличным тоном.

— Там было полно народу.

— Да, — сказала она. — Уединения он не любит. — Она пару раз провела щеткой по волосам. — Значит, считаешь, что рассказать мне что-нибудь не по-товарищески?

Ее муж слегка заворочался и пробормотал:

— Дорри.

Я снял с него ботинки.

Элис вздохнула:

— Помню те времена, когда у него еще мускулы водились. — Она все смотрела на мужа, пока я не снял с него последнюю одежку и не закатил его под одеяло. Тогда она еще раз вздохнула и сказала: — Пойду принесу тебе чего-нибудь выпить.

— Только если быстро — Нора ждет в такси.

Она открыла рот, словно желая что-то сказать, потом закрыла, потом снова открыла и сказала:

— Хорошо.

Я пошел с ней на кухню.

Спустя некоторое время она промолвила:

— Это, конечно, не мое дело, Ник, но все-таки — что люди обо мне говорят?

— Как обо всех: кому-то ты по душе, кому-то нет, а кому-то и вовсе безразлична.

Она нахмурилась:

— Я не то имела в виду. Я хотела спросить, как люди смотрят на то, что я не бросаю Гаррисона, хоть он и волочится за каждой дыркой?

— Не знаю, Элис.

— А ты как на это дело смотришь?

— Я так смотрю: ты, наверное, знаешь, что делаешь, а уж что ты там делаешь — это твое личное дело.

Она посмотрела на меня с разочарованием:

— Да уж твой язык тебе не враг, верно? — Она горько улыбнулась: — Знаешь, я ведь не бросаю его только из-за денег. Может, для тебя это пустяки, а для меня нет. Так уж меня воспитали.

— Можно развестись и получить алименты.

— Допивай и катись к чертям, — сказала она устало.